kadella

АТРИБУТЫ КНЯЖЕСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ (конец)

Tue, 24 Mar 2009 18:32:37 GMT

Х. Бокманн отмечает нечеткость разделения в Мариенбургской книге казначея духовной и развлекательной музыки **37: скрипач, играющий для королевы Польши перед мессой прямо в капелле, поющие там же школяры **38... Выше речь шла в основном о предметах, которые могут принадлежать как духовной, так и мирской сфере. Но в Мариенбургской книге главного казначея упоминается также непосредственно светская роскошь, являвшаяся неотъемлемой частью быта Верховного магистра — прежде всего это меха, дорогие и даже драгоценные ткани и сладости.

Что касается тканей, то мы можем ограничиться лишь их кратким перечислением, поскольку они рассматриваются в немецкой историографии. Помимо достаточно дорогих шерсти, хлопка и льна (который лишь дважды используется непосредственно для Верховного магистра, вообще же — для рядовых членов Ордена), в Мариенбургской книге казначея упоминаются шелк, атлас, названный «языческим», тафта и parcham, которую мы склонны переводить как парча. Остановимся, к примеру, на атласе. В первый раз эта ткань упоминается в 1400 году, когда ее пускают на торжественное облачение для духовенства (4 штуки за 18 марок) и обшивают золотой тесьмой (3 марки 1 шиллинг за 40 локтей тесьмы) **39. Во втором случае атлас пускают на изготовление перин и салфеток на стол в комнате Верховного магистра, чтобы он мог принимать посетителей во время еды, по 10 скотов за локоть (всего 38 локтей, соответственно — 15 марок 20 скотов) и расшить атлас шелком **40.

В 1408 и 1409 годах **41 назначение атласа не конкретизируется, указывается лишь сумма, количество ткани и ее предназначенность для Верховного магистра. Особенно крупная затрата произведена в 1409 году, когда на 4 штуки атласа и штук камки (kemchen) пошло 88 марок (S. 533). Последнее упоминание этого вида ткани происходит в наиболее торжественном контексте: в 1409 году «для знамен» (скорее всего, для черных крестов на белых стягах, так как там же речь идет о белой ткани) была куплена 1 штука очень дорогого черного атласа (7 1/2 марки за штуку — почти вдвое дороже обычного) **42. Таким образом, даже самые дорогие ткани применялись для самых разных нужд — а значит, были более (в случае с шелком) или менее (если речь идет о тафте) постоянным украшением повседневной жизни Верховного магистра.

Расходы на ткани фиксируются не только в подотделе «Траперарий», но и в графе «Великий шеффер» (главный «торговый» чиновник), что вполне объяснимо, поскольку они частично попадали в Пруссию по торговым путям, а он отвечал за «импорт». В последнем случае с тканями часто соседствуют специи, прежде всего сладости. На наш взгляд, подобная группировка зависела не только от того, что и те и другие проходили по ведомству этого официала, но также и то, что оба вида продукции воспринимались как специи (electuaria) — что было связано с их относительной труднодоступностью и дороговизной даже для высшей знати.

Анализ Мариенбургской книги главного казначея позволяет сделать вывод о том, что специи были одной из основных статей импорта Немецкого ордена. Из пряностей в записях фигурируют анис, кориандр, кардамон, корица, шафран, мускат и мускатный цвет, перец, миндаль, paradiscorn (райское зерно), cubeben, которую Э. Иоахим трактует как вид изюма **43, а X. Бокманн — как перец **44, изюм, фиги, рис и сахар. Из большей части этих пряностей делались конфеты (наиболее распространенные — анисовые, кориандровые и cubeben). Говоря об их высокой стоимости, Бокманн приводит пример, что на свой годовой заработок (13 марок) мастер-плотник мог купить 26 фунтов crude. **45 Можно продолжить этот ряд: 1 фунт шафрана стоил 2 марки, фунт анисовых, кориандровых, cubeben конфет, а также имбиря стоил 9 скотов (цена могла колебаться в зависимости от качества продукта, но не сильно. В то же время недельный заработок подмастерья составлял 1 скот, а бочка рижской браги стоила 20 скотов).

Явно «сиюминутные» потребности удовлетворяла покупка двух фунтов корицы или фунта изюма **46. Хотя следует отметить, что обычно специи закупались ежегодно довольно крупными партиями — «камнями» по 24 фунта, или даже бочками, как в 1409 году – миндаль, на повседневные нужды (бочка миндаля вместе с коробом фиников, коробом изюма и ластом трески была отправлена даже не к поварам Верховного магистра, а на кухню конвента и 2 короба изюма были отправлены к строителям замка Тобез в Жемайтии **47).

Совсем иными были объемы закупок на «особые» случаи — встречу на «международном уровне» или военное предприятие — наиболее показательны для второго варианта зафиксированные в 1406 году «сборы» Великого комтура — в летний и Верховного магистра в зимний походы **48. Великий комтур взял с собой 3 фунта имбиря (21 скот), 3 фунта корицы (18 скотов), 2 фунта коричного перца (20 скотов), фунт гвоздики (1/2 марки), 6 фунтов анисовых конфет и коробку изюма. Кроме этого ему оплачены треска, рижская брага и 190 мер гвоздей. На зимнюю войну Верховный магистр счел необходимым взять: 17 фунтов анисовых, изюмных (cubeben) и кориандровых конфет, по фунту galean (очевидно, редкая пряность, поскольку встречается в Мариенбургской книге казначея всего дважды и стоит довольно дорого — 1 марка 6 скотов за фунт), имбиря и корицы. Если не учитывать, что в Мариенбургской книге казначея в определенном подотделе фиксируются лишь единовременные траты и обеспечение снаряжения высших чиновников производилось за счет уже имевшихся в наличии предметов или же отражалось в других подотделах (Великий шеффер, замковый комтур Мариенбурга), то может сложиться довольно странное впечатление о системе военных ценностей рыцаря Немецкого ордена.

Если ткани и приправы на материалах Мариенбургской книги казначея уже изучались, то мехами — еще одним синонимом роскоши — исследователи еще не занимались.

Издателями источника выявлены следующие виды мехов, оплаченных через казначейскую кассу: беличий, лисий – самые распространенные, кроличий, куний, бинтуронгов, рысий, соболь и Lossiten — самый дорогой из названных мех маленького зверька типа ласки, и даже овчина. Примечательно, большая часть мехов предназначена непосредственно для Верховного магистра, а шуба из Lossiten (21 марка, на треть дороже собольей) была отправлена к герцогу Лотарингскому. В Мариенбургской книге казначея зафиксирована оплата г изделий — двух собольих шуб в 1400 и 1408 годах **49 (17 и 22 марки), меховой куртки (crasche) из рыси, лисьих варежек, «русских шапок», а также покупка и выделка шкурок, которой занимался один человек — скорняк Грудениц. Между приобретением шкурки и ее использованием могло пройти несколько лет, как в случае с рысьим мехом, купленным в 1403 и перешитым лишь в 1408 году, причем материал и работа стоили примерно одинаково. Если для магистра изготавливались целые меховые изделия, иногда окаймленные золотом, тесьмой **50, то для рыцарей рангом ниже более характерны одеяния с опушкой — только лисьей или бинтуронговой **51. Помимо обработки шкур скорняк Грудениц занимался также выделкой кожи — оленьей или звериной (wildleder), которую делали очень тонкой (в Мариенбургской книге казначея она называется Semisch Leder) и пускали на изготовление одежды, например, штанов (Lederhosen).

Меха чаще покупались, лишь иногда добывались на охоте (прежде всего — лисий), а вот кожа для выделки использовалась, скорее всего, с животных, пойманных братьями Ордена.

Отношение к охоте зафиксировано еще в Правиле 23 Статутов, составленном достаточно туманно **52. Устав порицает эту забаву и категорически запрещает делать выезды пышными, охотиться намеренно, с оружием или собаками. Но поскольку члены Ордена сообща «владели большим количеством лесов» и «могли испытывать большую нужду в дичи», то им позволялось содержать егерей, а также сопровождать последних во время охоты, «чтобы защищать от разбойников (bôse Luten)». Охотиться разрешалось с разнообразными стрелами, а также, до 80-х годов XIV века, с соколами, пока Винрих фон Книпроде не сделал соколиную охоту привилегией Верховного магистра **53.

В Мариенбургской книге главного казначея эта сторона жизни орденской знати также отражена сообразно специфике источника: через денежные вознаграждения егерям комтуров Христобурга, Балги, Ортельсбурга, Остероде **54 (соответственно, Верховный магистр охотился, находясь в тех местах), через пожалование «на охоту» и на ловчее снаряжение «молодым господам из Кенигсберга, Эльбинга и Данцига, на установку и починку сетей для ловли косуль (в Штуме и Христобурге). Охотились также на оленей и волков **55. Однако из некоторых записей видны подробности охоты (все они сделаны в правление Ульриха Фон Юнгингена, что демонстрирует ослабление влияния статутов при этом Верховном магистре). Например в 1408 году из центральной кассы компенсируется ущерб, нанесенный собаками Верховного магистра, которые разодрали во время охоты 21 овцу, а также оплачивается труд загонщиков. Зимой следующего года глава Ордена «с другими господами» поехали охотиться на Партеншин-зее (охотничье угодье Верховных магистров по крайней мере со второй трети XIV века), и среди других расходов записаны 4 скота человеку, который помогал возить егерю Штума собак туда и обратно. В эту поездку было забито значительное количество дичи, за укладку которой на телеги заплатили 8 скотов. В начале осени того же года единственный раз за весь охваченный период упоминается охота конвента Мариенбурга **56, в которой участвовал и фогт Штума. Однако даже при Ульрихе, не говоря уж о его старшем брате, расходы на охоту не выделяются в особый подотдел, что связано, на наш взгляд, с соблюдением (по крайней мере, формальным) устава Ордена.

Очевидно, часть животных, пойманных на охоте, доставлялась в зверинец Верховного магистра, расположенный в Штуме; по крайней мере на это указывает запись, сделанная в конце февраля — начале марта 1401 года: «2 марки холопам, доставившим диких зверей из Шлохау (Западная Пруссия. — Т. И.) во зверинец в Штуме» **57. Если бы эти звери были кем-нибудь подарены или куплены, то был бы указан их отправитель, и везли бы их, очевидно, из Данцига. Так что скорее всего эти пойманные на охоте животные пойманы членами Ордена.

Бокманн рассматривает этот зоопарк как проявление самоутверждения Верховного магистра; по его мнению, тот обзаводится собственным в Штуме, чтобы уподобиться императору **58. Помимо наземных вольеров там находился водоем для морских коров **59, которые, как известно, до конца века в изобилии водились в северных морях.

На самом деле записи, в которых упоминается «Thiergarten», малоинформативны, поскольку в них по большей части идет речь об изготовлении изгородей (в чем участвовали и другие замки — Беенхоф, Монтау) или о заработке сторожей. Тем не менее мы можем составить впечатление по крайней мере о некоторых обитателях Штумского зоопарка. В 1404 году туда был доставлен зубр от комтура Балги. Еще ннсколько зубров приобретены в 1409 году; их доставляли на корабле по морю и Везелю **60. Мы не можем идентифицировать их с «4 живыми зубрами, подаренными герцогом Витовтом и доставленными литовцем, который получил в награду 1 марку», скорее всего, это все-таки другие зубры, поскольку первых сопровождал кнехт, пропитание которого было оплачено хозяину корабля (!/2 марки на еду и 16 скотов на выпивку) **61.

В 1408 г. Верховному магистру через Любек доставили льва, и уже через две недели, на Пасху из Штума выезжает слуга Ульриха фон Юнгингена Ханнос Сюрвилле, который должен отвезти льва к Витовту **62. Был ли этот лев специально выписан для литовского князя или это был подарок магистру (в пользу этого предположения свидетельствует отсутствие записей об оплате собственно льва — речь идет лишь о 10 локтях ткани и деньгах на ночлег для посыльного, доставившего его), в результате которого один лев стал лишним, — неизвестно. Из экзотических животных можно назвать также обезьян, которые, судя по всему, жили не в Штуме, а при дворе в Мариенбурге (иначе им сложно было бы пробраться в капеллу магистра). Два раза — в 1406 и 140763 годах встречается в Мариенбургской книге попугай — в первом случае он доставлен Верховному магистру, во втором — его поручают карлику Никлусу, «который ехал с дарами к жене Витовта».

Исследование наиболее ярких аспектов повседневной жизни главы Немецкого ордена по Мариенбургской книге главного казначея позволяет прийти к следующим выводам.

Во-первых, налицо регулярное нарушение устава Ордена в повседневной жизни, прежде всего запрета на частную ственность и роскошь, несмотря на формальное соблюдение статутов.

Во-вторых, в конце XIV — начале XV вв. действительно имело место превращение Мариенбурга в «княжеский» замок, как утверждает в своей «Истории Пруссии» И. Фойгт **64. Несмотря на то, что, с нашей точки зрения, жизнь при дворе Верховного магистра была достаточно скромной, современников рыцарей, приезжавших для участия в походах против Литвы) она поражала своей роскошью.

Примечания:

**1 Этим правом Верховные магистры Ордена обладали по «Золотой Булле Римини» Фридриха II Гогенштауфена. См.: Preußisches Urkundenbuch, Politische Abteilung Bd. I/1. Königsberg, 1882. № 56. S. 41^i3: Adicimus insuper ex gratia nostra, quod idem magister et sucsessores sui iurisdictionem et potestatem illam habeant et exerceant in terris suis.

**2 Boockmann H. Der Deutsche Orden: Zwölf Kapiteln aus seiner Geschichte. München, 1982. S. 188.

**3 Das Marienburger Tresslerbuch der Jahre 1399-1409, Königsberg, 1896 (Далее — MTB).

**4 Bookmann H. Alltag am Hofe des Deutschordens-Hochmeisters // Alltag bei Hofe. Sigmaringen, 1995. S. 146.

**5 MTB. S. 316.

**6 MTB. S. 82.

**7 Die Statuten des Deutschen Ordens. Halle, 1890. Gw 17. S. 101-102.

**8 Ibid.

**9 Statuten, Gw 36. S. 109.

**10 MTB. S. 16, 53, 102, 163, 230, 294, 342, 385, 497, 535.

**11 MTB. S. 15, 97 и др.

**12 MTB. S. 38, 62, 166, 191, 547.

**13 MTB. S. 38. «Item 3 silberynne toufelchen... do woren bernsteinbilde inne und eyne veronica...»

**14 MTB.

**15 MTB. S. 53, 66, 121, 169, 260, 312, 328, 428, 441, 538.

**16 MTB. S. 102.

**17 MTB. S. 342.

**18 MTB. S. 16, 163; 16, 102, 163, 497, 535 ...; 54, 294, 342, 497, 583.

**19 MTB. S. 54, 294. «Item 4 sc.... eynen coventsloffel und eyne coventsschale zu bessern».

**20 Milthaler F. Die Großgebietiger des Deutschen Ritterordens bis zum J. 1440. Köln; Berlin, 1940.

**21 MTB. S. 556.

**22 MTB. S. 16.

**23 MTB. S. 54, 430, 474.

**24 Statuten, R. 19 S. 45. Законы Дитриха Альтенбурга, № 7. S. 150.

**25 MTB. S. 230, 497.

**26 Maschke E. Burgund und Preußisches Ordensstaat // Maschke E. Domus Hospitalis Theotonicorum. Marburg, 1970. S. 19.

**27 MTB. S. 38, 484.

**28 MTB. S. 11, 61, 100, 220, 304, 391, 420, 465, 527.

**29 MTB. S. 12, 101, 102, 147, 232.

**30 MTB. S. 39.

**31 MTB. S. 556.

**32 MTB. S. 36, 53.

**33 MTB. S. 112, 121, 220, 552.

**34 MTB. S. 115; 38, 166, 320; 543.

**35 MTB. S. 354. «... 2 silberinne Koppe... mit edeln steine besatzt».

**36 MTB. S. 16.

**37 Bookmann H. Spielleute und Gauckler bei Hofe Deutschordens-Hochmeister // Feste und Feiern. Sigmaringen, 1995. S. 223.

**38 MTB. S. 80.

**39 MTB. S. 52.

**40 MTB. S. 103.

**41 MTB. S. 480, 533.

**42 MTB. S. 557.

**43 Joachim E. Das Marienburger Tresslerbuch..., регистр. S. 669.

**44 Boockmann H. Sußigkeiten im finsteren Mittelalter. MGH, Schrifren, Bd. 42. Hannover, 1996. S. 179.

**45 Boockmann H. Sufiigkeiten... S. 174.

**46 MTB. S. 230.

**47 MTB. S. 557.

**48 MTB. S. 393.

**49 MTB. S. 74, 488.

**50 MTB. S. 319.

**51 MTB. S. 52, 232, 486.

**52 Statuten, R. 23. S. 43.

**53 Statuten, законы Винриха фон Книпроде, III G. S. 154.

**54 MTB. S. 156, 170, 440, 438, 508.

**55 MTB. S. 14, 21, 83. В 1408 – 1409гг. оплачиваются услуги загонщика волков (S. 503, 531, 537-538).

**56 MTB. S. 579.

**57 MTB. S. 98

**58 Bookmann H. Spielleute und Gauckler... S. 219.

**59 MTB. S. 269, 293, 512.

**60 MTB. S. 541-542.

**61 MTB. S. 542.

**62 MTB. S. 475, 478.

**63 MTB. S. 399, 424.

**64 Voigt J. Geshichte Preussens. Konigsberg, 1836. Bd. 6. S. 147

АТРИБУТЫ КНЯЖЕСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ (начало)

Tue, 24 Mar 2009 18:25:15 GMT

Т. Ю. Игошина (Москва, МГУ)

АТРИБУТЫ КНЯЖЕСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ ПРИ ДВОРЕ ВЕРХОВНОГО МАГИСТРА НЕМЕЦКОГО ОРДЕНА В ПРУССИИ ПО МАРИЕНБУРГСКОЙ КНИГЕ ГЛАВНОГО КАЗНАЧЕЯ 1399-1409 ГОДОВ

Каждый средневековый двор наделен как чертами, общими для всех подобных институтов, так и характерными, присущими только данному социальному организму. В государстве Немецкого ордена в Пруссии в конце XIV столетия вокруг центральной власти корпорации начинают формироваться контуры института «двора», а глава Ордена, Верховный магистр, уподобился князю не только в сфере управления страной **1, но и в быту. В этом — главная особенность прусского института власти: сначала в Ордене сформировалась административная система, «скорее схожая с управленческими институтами Нового времени»**2, а затем эта система приобрела вполне средневековую форму придворной иерархии при «квазимонархе». Подобному превращению способствовало и то, что должность Верховного магистра нередко замещали люди, привыкшие к положению государя, как, например, пятый Верховный магистр Конрад Тюрингский, возглавлявший Орден в XIII в.

Основным источником для исследования быта мариенбургского двора является Мариенбургская книга главного казначея **3, возникшая, как и большая часть централизованных хозяйственно-управленческих книг Немецкого ордена, на грани XIV – XV веков. Однако если в основном документация велась в связи с контролем за «периферией», то данный источник фиксировал финансовые операции кассы главного казначея, созданной в 1325 году и предназначенной первоначально для нужд Верховного магистра. Мариенбургская книга главного казначея включает в себя около 30 тысяч записей и охватывает период с 1399 по 1409 гг. Внутри каждого годового блока записи разделяются на две большие графы: «доходы» и «расходы», причем на последний раздел приходится около 24 тысяч записей. Каждый из разделов, в свою очередь, распадается на подотделы, где финансовые операции объединяются чаще всего по территориальному или «отраслевому» признаку. Благодаря специфике источника явления не только экономического, но и социального и культурного порядка упоминаются в контексте их финансирования. Так, о создании картины или витража мы узнаем из оплаты красок или стекла, а то, что на стенах капеллы Верховного магистра в Мариенбурге были «изображены святые», выясняется лишь благодаря тому, что их попортили неизвестно как туда попавшие обезьяны, принадлежащие главе Ордена.

Как справедливо отмечает X. Бокманн, «следует различать повседневность и повседневность. Одна относится к миру маленьких людей, другая же — к миру тех, кто одевался в брюссельское сукно, в сотни раз более дорогое, чем то, из которого была одежда у остальных; кто лакомился конфетами, в то время как стоимости одного кусочка этой конфеты хватило бы другим на месяц безбедного существования» **4. Мы позволим себе продолжить эти рассуждения. Повседневность знати также возможно оценивать по разным критериям. Можно использовать метод X. Бокманна, оценивая несхожесть быта «больших» от быта «маленьких» в качестве используемых товаров: дорогое заморское вино и рижская брага вместо местных напитков, осетрина и угри там, где другие едят лещей; или их количество: 10 бочек «хорошего пива», 50 больших кусков мяса **5 ... Однако нам хотелось бы обратить внимание на товары и явления, присущие только знати, своеобразные «атрибуты», «опознавательные знаки» этого общественного слоя: драгоценные ювелирные изделия, наличие придворного штата, охоту как развлечение и др.

Повседневную жизнь власть имущих сложно отделить от практики представительства, независимо от того, кто ее осуществляет — светский или духовный князь. Но в самой репрезентативной сфере выделяются два уровня — «внешний» и «внутренний». Первый — более парадный, рассчитанный на взаимоотношения власти с внешним миром, «протокол», по выражению X. Бокманна. Но государь, особенно выборный, т. е. в средневековом сознании «как бы» государь, всегда заботится о том, чтобы «подать» свою власть, и сложно сказать, что для него важнее: показать себя перед равными ему или утвердиться в глазах собственных подданных, что и составляет суть второго уровня. Именно о нем пойдет речь ниже.

Верховный магистр Немецкого ордена, совмещая функции как светского, так и духовного государя, перенял черты представительства, характерные и для тех и для других. Сам по себе этот случай не уникален, но, напомним, по уставу организации он вообще не имел права не только на «роскошную» репрезентативность, но и на двор как таковой.

В массовом историческом сознании власть и богатство средневековых князей чаще всего ассоциируется с драгоценностями, поскольку последние являются наиболее наглядным отражением могущества. Мы позволим себе также начать обзор с этой сферы.

Говоря о повседневности мариенбургского двора следует отметить слабую систематизацию расходов на представительство. Очень показательна в этом плане запись от 30 июля 1400 г., где непосредственно за расчетом с резчиком по янтарю фиксируется покупка нижней рубахи для придворного карлика Никлуса **6: складывается впечатление, что и карлик, и украшения одинаково служат для подчеркивания могущества и богатства государя.

Статуты запрещали использование драгоценных металлов в личном обиходе даже Верховному магистру **7 (хотя в начале XV века это предписание нарушалось), но не отказывались от них, когда речь шла о корпорации в целом. Напротив, все такого рода имущество шло в казну (в случае с Верховным магистром — под расписку **8), и за его учет отвечал главный казначей.

Большая часть ювелирных работ зафиксирована в подотделах «Goldschmied» (златокузнец, ювелир) **10, хотя траты на них встречаются и среди расходов определенного должностного лица: капеллана Верховного магистра Арнольда (судя по всему, вообще ответственного за «художественную культуру» в Ордене) **11, Великого маршала, замковых комтуров Данцига и Мариенбурга. **12

При анализе Мариенбургской книги главного казначея существует некоторая сложность в разделении церковной и «мирской» сфер. Из серебра изготовляли прежде всего утварь, и не всегда можно с уверенностью сказать, для чего предназначалась та или иная чаша — для пиров или богослужений.

Итак, к несомненно «благочестивым» предметам относятся: приобретенные для обустраиваемой в 1399 году капеллы Верховного магистра икона, отчеканенная на серебряной доске, и «большая картина» в серебряной оправе; на одной из них была изображена св. Вероника **13. Вместе с изображением этой святой от Великого маршала в Мариенбург поступили также деревянная дощечка с изображенными на ней 5 ангелами из янтаря (причем оплачен также ящик, в котором ее везли), серебряная пластина весом 10 марок и 3 небольших серебряных (судя по всему позолоченных) дощечки, на которые ушло 4 марки включая материалы и работу **14. В 1400 году для этой же капеллы были изготовлены две резные янтарные пластины, а также торжественное церковное облачение, расшитое серебром и золотом, для Верховного магистра (траты на такие одеяния достаточно регулярны, они повторяются в 1400 – 1404, 1407 и 1409 –1415 годах, причем в 1400 – 1404 и 1407 – дважды). В 1401 году из 1 марки чистого серебра были изготовлены три амулета «Агнец Божий» **16 для Верховного магистра, в 1405 году для него же отлит светильник для всенощной весом 4 марки **17.

К «религиозной» репрезентативности следует отнести также и четки. Они изготавливались из янтаря (в т. ч. из белого), кораллов, украшались золотыми и серебряными пластинами, маленькими фигурками пушек (dreschen), нанизывались на шелковые шнуры.

Что касается мирских предметов обихода, то это, как отмечалось выше, прежде всего посуда: многочисленные бокалы, в том числе два резных из янтаря, конфетницы, различные чаши, серебряные ложки **18, причем дважды упоминаются ложки, принадлежащие Мариенбургскому конвенту, и его же чаша **19: их починка оплачивается вместе с серебряными предметами, принадлежащими Верховному магистру, что косвенно подтверждает мнение Ф. Мильтхалера о том, что у конвента и Tresslerkasse был единый финансовый фонд **20. Пожалуй, самый большой единовременный заказ на один вид посуды был сделан в 1409 году торнскому златокузнецу Клаусу на одиннадцать бокалов для Верховного магистра. Первоначально на них было выделено 66 марок 3 скота (1 скот равен '/24 марки) чистого серебра, но оказалось, что металла ушло больше (77 марок 17 скотов), и серебра пришлось добавить (примечательно, что первая партия затраченного серебра доставлена из серебряного рудника (borne) Верховного магистра) **21. Следует отметить, что вся посуда достаточно массивная: в 1399 году отливается чаша весом почти 6 марок (без 2 скотов) **22, каждый из упомянутых бокалов весит больше 7 марок.

Драгоценные металлы использовались для административных нужд: печатей **23 (по Статутам, лишь должностные лица могли пользоваться орденской печатью, и всем членам Ордена запрещалось иметь собственные печати **24). В 1407 году для Ульриха фон Юнгингена из старой магистрской печати и его личного серебра делается новая; ключей: в 1403 году ювелиру Никлусу заказано 14 новых серебряных ключей весом в 31 марку, а в 1408 году зафиксирована переливка 15 старых ключей в новые **25, а также обслуживали «соответствующие самосознанию дворянского сословия рыцарские черты Ордена» **26. Из предметов, относящихся к последней категории, прежде всего следует назвать позолоченный шлем, изготовленный для Верховного магистра в 1400 году, различные украшения для мечей (кольца, накладки, цепочки для подвесок, серебряные навершия дл рукояток); в 1406 году на оковку серебром меча Ульриха фон Юнгингена было потрачено почти полторы марки чистого серебра **27. Боевое снаряжение изготовлялось из стали: в ежегодных подотделах «Доспехи» **28 называются различные виды панцирей, нагрудников, шлемов. **29

Число золотых изделий сравнительно невелико. Однако почти все серебряные вещи позолочивались, частично или полностью (как, например, два из упомянутых выше одиннадцати бокалов). На позолоту пускались, как правило, золотые монеты: нобли или франки. Один нобль, как записано в Мариенбургской книге казначея, шел за 25 скотов, т. е. за 1 марку и 1 скот **30. На позолоту партии бокалов в 1409 году ушел 21 нобль **31, но это, как говорилось, очень крупный заказ; обычно же обходились несколькими (1-5) золотыми монетами.

К украшениям следует отнести золотые кольца **32 (одно из них, сделанное в 1401 году, — с сапфиром), различные подвески на одежду, механические часы **33, приобретенные в 1401 году и позолоченные в 1403 году (очевидно, правильным будет относить все 4 упоминания к одному и тому же экземпляру).

Драгоценные и полудрагоценные камни (кроме янтаря) упоминаются крайне редко. Помимо сапфира называется жемчуг, которым в 1399 году расшивали плащаницу на алтарь в капелле Верховного магистра, кораллы (двое четок), яшма, которую магистру подарил пилигрим (он и его товарищ получили в подарок 1 марку, а последнему дали еще 3 шиллинга (1/20 марки) на ботинки. Кроме того, «человек из Мазовии» преподнес Ульриху фон Юнгингену меч, украшенный хризотилом **34, а в 1405 году в ювелирных работах использовались неконкретизированные «драгоценные камни» **35.

Как видно, вещи из драгоценных металлов не так часто приобретались или создавались на протяжении отраженных в Мариенбургской книге главного казначея одиннадцати лет. Но это не отрицает их принадлежности к повседневной жизни. Напротив, когда речь идет о посуде или кольцах, подчеркивается, что они для «нашего Верховного магистра», а в ряде случаев указывается, что последний давал собственное серебро и золото на изготовление, например, шишечек на шлем, хотя они предназначались для длительного использования. В связи с этим обращает на себя внимание большой удельный вес ремонта и переделок в ювелирных работах. Указание на то, что ремонт и переделка ювелирных изделий были массовыми, содержится не только во всех новых записях о «zu bessern» (починить, исправить), но и в обобщении: «починка серебряного охотничьего рога Верховного магистра и других серебряных вещей» **36.

При дворе кипрских королей... (окончание)

Mon, 26 Jan 2009 12:16:04 GMT

Дело всей жизни Пьера I Лузиньяна связано с его крестовыми походами. Соответственно и круг иностранцев, приверженцев нового короля, несколько меняется по сравнению с предыдущим периодом. Идея организации крестового похода против неверных, вероятно, приходит в голову Пьеру I, когда он был еще наследником престола. Но эта идея, судя по всему, отнюдь не вдохновляла его отца. Гийом Машо рассказывает о том, что еще до вступления на престол он организовал свой рыцарский орден — орден Шпаги, призванный бороться с мусульманами **12. Если это действительно так, то подобный поступок будущего короля указывает не только на его склонность к военным подвигам, но и на понимание того, что без помощи западноевропейского рыцарства ему не обойтись **13. Другие источники умалчивают об этом весьма любопытном и примечательном факте биографии Пьера I. Однако и Леонтий Махера, и Гийом Машо, и папские документы свидетельствуют, что еще в 1349 г. Пьер и его брат Жан, принц Антиохийский, невзирая на запрет отца, тайно покинули остров и отправились в Европу **14. По словам Махеры, они отправились в Европу, чтобы посмотреть мир. Но не тогда ли в голове будущего монарха рождается идея его военных экспедиций на Восток, в которых он в полной мере намеревался использовать силу оружия западноевропейского рыцарства? В связи с этим приглашение ко двору и к себе на службу иностранных рыцарей становится одним из ведущих направлений внешней политики Пьера I Лузиньяна. Среди его сторонников и друзей, которым он всецело доверяет, оказываются такие рьяные крестоносцы, как Филипп де Мезьер, подданный короля Франции и канцлер Кипра при Пьере I Лузиньяне, автор ряда литературных произведений, воспевающих подвиг кипрского монарха, и создатель планов новых крестовых походов уже после смерти его кумира; св. Петр Томас Кентерберийский из ордена Кармелитов, папский легат, в 1365 г. во время похода на Александрию не только вдохновлявший крестоносцев, но и лично принимавший участие в военных действиях. Последний, впрочем, доставил и немало хлопот королю. Его желание распространить католическую веру и власть Апостольского престола на земли Востока было столь велико, что для начала он решил силой обратить греков-киприотов в католицизм. В начале декабря 1359 г. он собрал греческих епископов и священников в церкви Св. Софии в Никосии и начал обряд конфирмации. Из-за этого произошел большой скандал и возникли серьезные волнения среди жителей кипрской столицы. Только личное вмешательство короля, объявившего действия легата, противозаконными и приказавшего ему покинуть остров, разрядило обстановку. Что же касается приказа короля покинуть ему остров, то скорее всего это был просто маневр для успокоения народа. В марте 1360 г., т. е. через три месяца после названных событий, св. Петр Томас находится в Фамагусте, где венчает Пьера I иерусалимской короной **15.

С самого начала правления Пьера I при его дворе находится целый ряд иностранцев знатного происхождения, занимавших солидные посты в армии и администрации королевства. В 1360 г. при дворе Пьера I находится знатный генуэзец Пьетро Маллочело. Сначала он прибыл на Кипр по торговым делам. Непонятно как, но ему удалось войти в доверие к королю. Очень быстро он завоевал благорасположение кипрского монархаю Из генуэзских источников известно, что король даже устраивал в его честь пиршества. В 1360 г. Пьер I жаловал ему должность камергера Кипра, притом что тот всегда оставался гражданином Генуи. Мы постоянно видим этого человека в войске короля в качестве капитана галеи во время похода в Корхигос в 1361 г., в Александрию в 1365 г., в Сирию и Атталию в 1367 г. После убийства Пьера I он, видимо, покидает остров, но вскоре появляется снова уже как посол Генуэзской республики. Однако по-прежнему хронист называет его камергером Королевства Кипр. Он погиб также на Кипре во время коронации Пьера II Лузиньяна в Фамагусте в 1372 г. **16 Среди других генуэзцев, находившихся на службе Пьера I, неоднократно выполнявших его важные поручения, также являвшихся капитанами галей в его флоте, а когда было надо Пьеру I, и пиратами, были братья Пьетро и Джованни Гриманте. Причем Джованни Гриманте был рыцарем короля Арагона, что опять же не мешало ему верой и правдой служить кипрскому монарху **17. Не менее важными персонами при дворе Пьера I были знатные генуэзцы Франческо Спинола и Франческо и Оттобуоно Каттанео. Во время похода на Атталию в составе кипрского флота находится галея Леона Спинола **18. Очень важной фигурой при дворе Пьера I был представитель знатной генуэзской фамилии Кассан Чигала, посол Генуэзской республики и кипрского монарха одновременно к султану Египта в 1368 г. Причем его миссия и его положение были весьма деликатны. Как посол Генуи, он мог чувствовать себя в значительной степени в безопасности, как чувствовал его коллега посол Венеции Никола Джустиниани. Как послу Кипра, находившегося с Египтом в состоянии войны, как послу несговорчивого, дерзкого и опасного для Египта кипрского короля, ему пришлось пережить немало унижений в Каире, плен и едва удалось избежать смерти. Однако несмотря ни на что, он исполнял миссию посла в Каире и после смерти Пьера I, пытаясь заключить мир с Египтом, столь необходимый его Генуэзской республике **19.

Из венецианцев, находившихся рядом с Пьером I Лузиньяном во время его крупных экспедиций в Александрию и в Сирию в качестве капитанов галей, мы встречаем Пьетро Гримани, Марино и Марко Корнаро **20. Постоянно в войске кипрского монарха находятся также представители других европейских государств: маршал Шампани Луи де Рокфор, византиец Иоанн Ласкарь Калофер, действовавший как папский легат, некий рыцарь Жан из Вероны, направленный Пьером I еще в 1361 г. в Ломбардию рекрутировать наемников в кипрскую армию, Бремон де Ла Вульт, родом, вероятно, из Лангедока, каталонский купец Альфонсо Ферранд (после убийства Пьера I также нашел себе применение при кипрском дворе: в 1372 г. был отправлен королевой Элеонорой Арагонской с письмами к ее отцу и при Пьере II назван среди тех иностранцев, которые служат королю), наконец, весьма примечательна и в войске, и при королевском дворе фигура французского рыцаря Флоримона де Леспарра **21. С именем Флоримона Леспарра связан довольно громкий скандал, разразившийся летом 1367 г. на Родосе. Ссора произошла между королем и Жаном Монстри, адмиралом Кипра, с одной стороны, Луи де Рокфором и Флоримоном Леспарром — с другой. Из-за чего произошел скандал, неясно. Вполне возможно, причиной всему была внезапная вспышка гнева короля. Подобное поведение короля в последние годы его правления было нередким. Короля обвинили в том, как говорит Махера, что он плохой христианин. Гийом Машо, также подробно рассказывающий об инциденте, добавляет, что Леспарр к тому же написал королю письма, в которых якобы утверждал, что более знатен, чем сам Пьер, хотя тот и носит корону. Как бы там ни было, обвинители потребовали явки короля к папе. В марте 1368г. Пьер I действительно оказался в Риме, и Урбану V тогда пришлось разбираться и с названным инцидентом. Рокфор на встречу не явился и был осужден, а Леспарр принес свои извинения и был прощен королем **22.

Как видим, иностранцев при дворе было немало. Тем не менее следует подчеркнуть, что иностранцы при дворе Пьера I являлись скорее частными лицами, поддержавшими крестовые походы кипрского короля и не являвшимися проводниками политики своих государей. Военные экспедиции Пьера I велись прежде всего силами самих киприотов. Более того, большая часть из названных нами лиц находилась на Кипре еще до официального призыва короля выступить против мамлюков.

Пьер I щедро вознаграждал иностранцев за службу- Так, Бремон де ла Вульт получает обширные поместья Полемидия и Агиос Регинос в плодороднейшем районе Кипре около Лима сола. Держателями фьефов, или обладателями ежегодных жалований, были также византиец Иоанн Ласкарь Калофер, французские рыцари Флоримон де Леспарр и Жоффруа Лижье Люк, генуэзцы Оттобуоно и Франческо Каттанео **23. О владениях других упомянутых в источниках иностранцев нам ничего неизвестно. Однако понятно, что без вознаграждения они не остались. Тем не менее остается впечатление, что большинство служивших королю иностранцев и при Пьере I Лузиньяне получали, как правило, не земельные владения, а жалование. Но нельзя не заметить, что иностранцы заняли многие ключевые позиции в кипрской армии и администрации, чего прежде не бывало, оттянули на себя часть богатств Кипрского государства и несколько оттеснили на второй план кипрскую знать. Последнее обстоятельство было немаловажной причиной недовольства кипрской аристократии политикой короля, приведшей к глубочайшему политическому дворцовому кризису, недовольства, стоившего Пьеру I Лузиньяну жизни. На рассвете 17 января 1369 г. славный завоеватель Александрии был буквально растерзан в своей собственной спальне своими же приближенными и вассалами, посчитавшими невозможным дальнейшее соблюдение присяги верности своему сюзерену. Иностранные сподвижники Пьера I Лузиньяна в течение многих лет после его смерти будут тщетно требовать от его преемников выплаты им жалованья и феодов, гарантированных им в прежние времена. В качестве посредников в решении финансовых проблем между новым королем Кипра Пьером II и прежними соратниками Пьера I будут напрасно выступать папа Григорий XI и Великий магистр Родоса **24.

Примечания:

**1 Machairas L. Recital Concerning the Sweet Land of Cyprus Entitled Chronicle / Ed. R. M. Dawkins. Oxford, 1932. Ch. 26-27. P. 24.

**2 Близнюк С. В. Мир торговли и политики в королевстве крестоносцев на Кипре. М., 1994. С. 142-155.

**3 Близнюк С. В. Мир торговли... С. 36-38; Bliznjuk S. V. Die Venezianer auf Zypern im 13. und in der Ersten Hälfte des 14 Jarhunderte // BZ. 1991-1992. Bd. 84-85. Heft 2. S. 441–445.

**4 Близнюк С. В. Мир торговли... С. 23-63.

**5 Близнюк С, В, Неизвестный венецианский документ 1346 г. по истории кипро-венецианских отношений // СВ. 1990. Т. 53. С. 191 - 193.

**6 Notai Genovesi in Oltremare. Atti rogati a Cipro. Lamberto di Sambuceto // Collana storica di fonti e studi. Genova, 1981-1987. Vol. 49. Doc. 66. P. 90-91.

**7 Notai Genovesi... Vol. 31. Doc. 166, 171; Vol. 32. Doc. 145; Vol. 49. Doc. 148, 154.

**8 Machairas L. Op. cit. Ch. 49-63.

**9 Boccaccio G. Le lettere edite et inedite. Tradotte e commentate con nuovi documenti di Francesco Corazzini. Firenze, 1877. P. 211, 211 – 225.

**10 L'encomio di Niceforo Gregora per il re di Cipro (Ugo IV di Lusignano) / Ed. P. Leone // Byzantion. T. LI. № I, P. 221–224.

**11 Kyrris P. History of Cyprus. Nicosia, 1985. P. 230. Nicephor Gregora, Byzantina Historia / A cura di L. Schopeni. Bonne, 1829-1830. T. I. P. 18-39; Sinkewicz R. E. The Solutions adressed to George Lapithes by Barlaarn the Calabrian and their Philosophical Context // Mediaeval Studies. 1981. Vol. XLIII. P. 151–211.

**12 Machaut G. La Pris d'Alexandrie en chronique du roi Piere I de Lusignan / Publ. par L. Mas-Latrie // Societe de 1'Orient Latin. Geneve, 1877. P. 225-245; Boustron F. Chronique de l’i1е de Chypre / Publ. par R. Mas-Latrie // Melanges Historique. Paris, 1886.

**13 Boulton D'A. J.D. The Knights of the Crown: the Monarchical Orders of Knighthood in Later Medieval Europe, 1325-1520. Woodbridge, 1987. P. 241-248; Edbury P. The Kingdom of Cyprus and the Crusades. Cambridge, 1991. P. 147; Rudt de Collenberg. Les Lusignans de Chypre // EKEE. 1979-1980. T. X. P. 126, 130.

**14 Machairas L. Op. cit. Ch. 79-85; Machaut G. Op. cit. P. 18; Clement VI. Lettres closes, patentes et curiales intéressant les pays autres que la France / Publ. E. Deprez, G. Mollat // BEFAR. Paris, 1960-1961. № 2278, 2494.

**15 Machairas L. Op. cit. Ch. 101, 104.

***16 Machairas L. Op, cit. Ch. 100, 119, 167, 190, 200, 290, 330; Dawkins R. Op. cit.Vol. II. P. 94.

***17 Machairas L. Op. cit. Ch. 190, 209, 213, 219.

***18 Ibid. Ch. 103, 200.

**19 Ibid. Ch. 223, 225, 227, 230, 284, 293.

**20 Ibid. Ch. 167, 190, 200.

**21 Ibid. 109, 167, 190, 200, 206, 214.

**22 Ibid. 206, 214; Machaut G. Op. cit. P. 265.

**23 Mas-Latrie L. Histoire de 1'ile de Chypre. Paris, 1855-1861. Vol. II. P. 358 - 359; Richard ]. Documents chypriotes des archives du Vatican (XIV-XV-e siècles). Chypre sous les Lusignans. Paris, 1962. P. 80, 84, 91; Edbury P. Op. cit. P. 176-177; Machairas L. Op. cit. Ch. 103.

**24 Gregorius XI. Lettres secrètes et curiales interessant les pays autres que la France / Ed. G. Mollat // Bibliotheque de 1'Ecole française d'Athènes et de Rome. Paris, 1962-1965. 3-е série. Fasc. 1. № 13, 20, 128, 130, 134, 190, 191, 225, 253, 291, 718, 1004-1006, 1417, 1882.

При дворе кипрских королей (начало)

Mon, 26 Jan 2009 12:12:54 GMT

С. В. Близнюк

ИНОСТРАНЦЫ ПРИ ДВОРЕ КИПРСКИХ КОРОЛЕЙ XIV В.

с. 274 -280

Двор кипрских королей династии Лузиньянов со дня своего основания в 1192 г. всегда состоял из иноземцев. Еще Ги де Лузиньян, прибывший на остров в 1192 г. из Иерусалимского королевства с очень небольшой частью своих сторонников, активно призывал западноевропейских рыцарей переселяться на Кипр, оказывал новичкам всяческую поддержку, предоставляя им возможность служить, раздавая земли и выплачивая жалование. «Король, — пишет Леонтий Махера, — отправил послов на Запад с хартиями о пожаловании привилегий: во Францию, Англию, к каталонцам и многим другим правителям, которые были богаты, и обещал дать им и их детям золото и наследство. А так как святые реликвии находились на Кипре и так как Кипр был рядом с Иерусалимом, многие пришли со своими женами и детьми и поселились на Кипре. И король дал одним месячное жалование, другим ренту и ассигнования, судей и суд во всех землях королевства Иерусалим. Людям более низкого ранга он гарантировал свободу и освобождение от уплаты налогов (франхизии)... И многие сирийцы и латиняне пришли и поселились на Кипре» **1. Сторонники Ги де Лузиньяна, пришедшие с ним из Сирии, участники третьего крестового похода и западноевропейские рыцари, откликнувшиеся на призыв нового кипрского короля, составили основу господствующего класса Кипрского королевства. Однако все дело в том, что лица, ставшие вассалами короля, воспринимаются как иноземцы только местным греческим населением. Сами Лузиньяны и их сторонники, никогда не забывавшие о своем франкском происхождении, постепенно начали ощущать себя киприотами. А к XV в. и самих Лузиньянов, и их вассалов, и других латинян, постоянно проживавших на острове и являвшихся подданными кипрского короля, даже местные греки все чаще называют киприотами, особенно когда речь идет о внешнеполитических делах **2.

Уже к середине XIII в. кипрские короли проводят совершенно определенную политику в отношении иностранцев в их государстве. Иностранцами считаются подданные других государей. Любой иноземец, прибывший на Кипр по торговым или иным делам, пожелавший поселиться на острове на длительный срок, будет вполне радушно принят, ему окажут поддержку, предоставят возможность поселиться в любом из кипрских городов и проживать на острове столько, сколько тот пожелает. Кипрские власти всегда были готовы создать для чужеземцев благоприятные условия и для проживания, и для их предпринимательства. Крупным торговым государствам и компаниям оказывалась не только моральная поддержка, но и давались весьма внушительные льготы и свободы: право беспошлинной торговли, экстерриториальность, право свободного передвижения в королевстве. Последние, естественно, даровались за крупные услуги Кипрскому государству, как правило, финансового или военного характера. Однако вся благосклонность и любезность кипрских властей по отношению к иностранцам немедленно пропадала, если кто-либо из них, как частное лицо или как представитель другого государства, пытался внедриться в аграрную сферу кипрской экономики и приобрести на острове поместья. Показательной в данном случае является история с земельными владениями венецианцев на юге острова, полученными ими еще в византийский период и отобранными у них буквально в первые десятилетия правления Лузиньянов на Кипре **3. Политика жестких запретов иностранцам приобретать земли на Кипре строго соблюдалась, по крайней мере, до середины XIV в. **4 Пожалование поместий иностранцам на Кипре всегда являлось особой милостью королей, к которой они никогда не были склонны. Вплоть до конца существования королевства (1489) Лузиньяны шли на это только под давлением чрезвычайных обстоятельств, как-то: внешняя опасность и получение помощи или, что было чаще, необходимость уплаты долгов. Всегда это были дары за особую помощь и услуги кипрскому монарху.

Кипрские короли стали активно притягивать к себе иностранцев, готовых им служить, в период правления Пьера I Лузиньяна, чему были свои причины, о которых мы скажем чуть ниже. За услуги иностранцы вознаграждались землями и осыпались всяческими монаршими милостями. Итак, далее речь пойдет именно об этой очень небольшой, но исключительно привилегированной группе кипрского населения. Представители этой группы были не только иностранного происхождения, но всегда сохраняли подданство того государства, из которого прибыли на Кипр, что, однако, не мешало им находиться при дворе и играть заметную роль в политической жизни Кипрского государства.

Пьер I Лузиньян (1359 —1369) — легендарный кипрский король-крестоносец, славный завоеватель Александрии в 1365 г., герой многих поэтических и литературных сочинений, при всей особенности своего импульсивного характера, при всей неординарности происходивших в его правление и при его непосредственном участии событий по существу не был столь оригинален в своих действиях ни во внутренней, ни во внешней политике, в том числе и по отношению к иностранцам. К последним все Лузиньяны подходили чисто утилитарно. Таковым же было и отношение к ним Пьера I. Разница состояла лишь в том, какому из направлений во внешней политике данный конкретный король отдавал предпочтение.

Генрих II Лузиньян (1285 — 1324) отдавал предпочтение развитию коммерции и поощрял к этому иностранных купцов. Пережив падение Акры в 1291 г. — событие, которое сильно осложнило политическую, экономическую и демографическую ситуацию на Кипре, — Генрих II очень быстро сориентировался и понял, что всю свою энергию он теперь должен направить в одном направлении — на развитие коммерции, ибо Кипр был в состоянии поглотить значительную часть европейской торговли в Сирии. При том хаосе, в котором оказалось Кипрское государство после падения Акры, королю требовалось сохранять бдительность перед лицом вполне возможного мамлюкского нападения, твердую волю и хладнокровие, дабы решить проблему с беженцами, неизбежной в этой ситуации преступностью, компенсировать потери сирийских баронов, многие из которых поселились на Кипре и были вассалами кипрского короля, потери латинской церкви, также переместившейся на остров вместе с патриархом Иерусалима, удовлетворить претензии крупных торговых республик, прежде всего Венеции и Генуи, соблюдая при этом интерес собственного государства **5. Именно Генрих II вольно или невольно укрепляет принципы взаимоотношения с иностранцами, заложенные еще его предшественниками. Но именно тогда, в его правление, мы впервые встречаем факт держания в 1302 г. феода от кипрского короля генуэзцем Энрико Меральдо из Арендзано, полученного им за предоставление королю его собственной галеи **6. Причем, думается, речь не идет о передаче Энрико Меральдо земельного владения на Кипре. Его феод является не чем иным, как фьеф-рентой, Иначе он бы обязательно указал в документе название своего владения, ибо оно было бы явлением столь исключительным и уникальным, что любой иностранец на Кипре почел бы за особую честь упомянуть о том, о чем трудно было бы умолчать. Наш же герой прямо говорит, что имеет феод от короля Кипра за свою галею (...ex qua [galea. — С. Б.] habeo feudum a domino rege Cipri). Однако надо иметь в виду, что даже факт обладания фьеф-рентой (т. е. денежным эквивалентом земельного держания) иностранцем на Кипре на рубеже XIII — XIV вв. является уникальным. Хотя свидетельства о торговле в Фамагусте западноевропейцев благородного происхождения мы встречаем уже на рубеже ХIII — XIV вв. Например, крупные вложения в торговлю на Кипре делают маркизы Гави в 1301 и 1302 гг. В 1301 г. два барселонских купца составляют квитанцию о получении от графа Бернардо Гвилельмо де Эмптеца 15384 турских гроссов (7692 б. б.) Деньги в свою очередь переданы на имя графа главой ордена Тамплиеров и предназначены на оплату графом фрахта корабля барселонцев, находившегося в порту Фамагусты **7. Понятно, что о появлении титулованных особ вполне могло быть известно кипрскому монарху, всегда внимательно и лично следившему за ходом международной торговли в его королевстве. Однако никаких указаний на их тесные контакты с кипрской короной, взаимные услуги и их оплату у нас нет.

Итак, Генрих II Лузиньян сделал все возможное, чтобы не допустить влияния иностранцев и иностранных правительств во внутриполитических и внутриэкономических делах Кипра. Он сделал все возможное, чтобы установить своеобразный баланс сил иностранных государств в своем королевстве, не допуская приоритета ни одного из них даже в торговых делах на Кипре. Из-за этого до предела обостряются его отношения с генуэзцами, традиционно находившимися в более благоприятных условиях, чем все остальные. Он строго следовал установленным им самим принципам отношений с иностранцами и никому не позволял их нарушать, с какими бы трудностями ему не пришлось столкнуться. Несмотря на свой тяжелейший недуг (Генрих II страдал эпилепсией), несмотря на предательство со стороны его младшего брата Амори, который на несколько лет сместил его с трона, Генрих всегда оставался очень деятельным и сильным по характеру человеком, храбрым воином и, самое главное, верным себе политиком. Обвинения в его адрес некоторых современных исследователей, называющих этого короля больным, слабым и безвольным человеком, полным трагизма, кажутся необоснованными. Современные историки часто идут за кипрской хронистикой, в которой образ Генриха II действительно рисуется полным трагизма. Но кипрские хронисты изображают его глубоко страдающим из-за предательства брата Амори, но не смирившимся со своей участью человеком. Их симпатии остаются на стороне законного монарха, благородного и мужественного, которому они глубоко сочувствуют. Более того, Леонтий Махера пытается доказать, что тяжелые недуги и болезни не помеха для мудрого государя, он передает якобы слова самого Генриха II, сказанные им о Балдуине IV Иерусалимском; «Бог, пославший ему болезнь, можетпослать ему также и выздоровление» **8. Деяния Генриха II являются самым ярким доказательством правильности этого суждения. Установленные им принципы внутренней и внешней политики были полностью приняты и продолжены его преемниками Гуго IV и Пьером I.

Гуго IV Лузиньян (1324 -1359) был, наверное, одним из самых выдающихся представителей своего рода и весьма незаурядной личностью среди людей своего времени. Это был блестящий дипломат, стратиг, при котором Кипрское государство засияло яркой звездой на политической арене; это был мудрый политик, при котором наполнилась государственная казна, и экономика королевства достигла небывалого расцвета за всю историю правления Лузиньянов на острове; это был, судя по всему, прекрасно образованный человек разносторонних знаний и интересов, не чуждый новых для его времени гуманистических идей, при дворе которого прекрасно чувствовали себя поэты и философы как латинские, так и греческие. Это был политик, которому хватило терпения и выдержки не любоваться самим собой и своими собственными достижениями, но который заставил современников восхищаться его королевством и стремиться к знакомству с ним. Поскольку многие проблемы, связанные с урегулированием международной торговли на Кипре, обеспечившие дальнейшее процветание государства, были решены еще его предшественником, Гуго IV мог себе позволить стать своеобразным «просвещенным» кипрским монархом и окружить себя интеллектуалами независимо от того был ли это грек-киприот или иностранец. Его неподдельный интерес к вопросам культуры был известен далеко за пределами Кипрского королевства. Существует любопытнейшее письмо к Гуго IV Лузиньяну великого итальянского гуманиста Джованни Боккаччо (1313 — 1375), в котором последний представляет дело так, что именно по инициативе кипрского монарха он приступил к написанию своего знаменитого философского труда «Генеалогии языческих богов» и что идея создания этого сочинения принадлежит именно Гуго IV Лузиньяну; «... я был избран, — говорит Боккаччо, — твоим величеством автором для этой работы, словно являюсь самым опытным и самым образованным в этих [вопросах] человеком» **9. Свое произведение Бокаччо фактически посвящает кипрскому королю. Венецианское издание «Генеалогии языческих богов» 1472г. начинается словами: «Genealogiae deorum gentiliorum ad Ugonem inclytum Hierusalem et Cypri regem».

He меньше Боккаччо Гуго IV восхищается византийский автор Никифор Григора, посвятивший ему свой энкомий. Конечно, энкомий — это особый литературный жанр, и к нему следует относиться с большой осторожностью. Тем не менее обращает на себя внимание тот факт, что византийский автор воспевает не только богатства Кипра, его благосостояние, справедливость, законность и добропорядочность государства, источником которых, по его мнению, был король Гуго IV, но Григора постоянно говорит о красоте, которая всегда окружает его, и доброжелательности к иностранцам, обретшим на острове пристанище и покой, избежавшим страданий и плена в других землях и государствах. Григора говорит: «...земля Кипра и приветлива, и светла, и приносит радость не только телу, но и душам». Рассказывая о «страдальцах», радушно принятых кипрским королем, Григора явно намекает на византийцев-антипаламитов, действительно нашедших приют при дворе Гуго IV. Григора подчеркивает: «Ты [Гуго IV.— С. Б.] поразил своими благостными речами всех; ты легко и давно ведешь и привлекаешь к себе тех, кто разумен и мудр, кто всегда слышит от прибывающих оттуда и рассказывающих об этом и многом другом; особенно же говорят, что от самого вида твоего и от милости очей приходит тотчас то, что очаровывает души слушателей — некая несказанная радость. И мы видим, что это происходит от солнечных лучей небесного светила» **10. Сам Григора никогда не бывал на Кипре, впрочем, так же как и Боккаччо. И тот и другой относятся к тому разряду иностранцев, которые много слышали о кипрском монархе от других и восхищались им не будучи лично с ним знакомыми. Но Боккаччо состоял в постоянной переписке с Гуго IV, о чем есть свидетельства в уже упомянутом нами письме, Григора имел друзей, антипаламитски настроенных, нашедших убежище при его дворе. Одним иp них был грек-киприот Георгий Лапит, автор философских трактатов и моралистических поэм, создатель антиисихастского кружка на Кипре, куда вошли многие византийские ученые и интеллектуалы. Лапит, как известно, был хорошо знаком с Гуго IV, состоял в постоянной переписке с Григорой и византийской принцессой Ириной Комниной. С разъяснениями по философским вопросам к нему обращался Варлаам Калабрийский. К сожалению, имен людей, вошедших в кружок Георгия Лапита, мы фактически не знаем. Разве что можно вспомнить об упоминании Никифором Григорой в его «Истории» имени его ученика Агатангела, в течение трех лет пребывавшего на Кипре, встречавшегося с Лапитом и его единомышленниками и, видимо, хорошо представлявшего светскую культурную жизнь при дворе Гуго IV и являвшегося, наверное, одним из основных источников информации Григоры о Кипре. Какова была интерпретация этой информации, мы уже знаем **11. Итак, совершенно очевидно, что и сам руководитель антиисихастского кружка Георгий Лапит, и его друзья были не только хорошо известны кипрскому монарху, но находились непосредственно рядом с ним. Нельзя исключить, что сам король принимал участие в интеллектуальных дискуссиях и нередко поражал своих слушателей своими идеями и способностью красиво их излагать. Иначе как же можно объяснить восхищение византийских авторов красотою его речи? Таким образом, двор Гуго IV Лузиньяна становится одним из культурных центров Леванта, центром притяжения интеллектуальной элиты как из Западной Европы, так и Византии, центром, где нашли благодатную почву раннегуманистические идеи XIV в.

Когда король далеко... (окончание)

Mon, 26 Jan 2009 12:09:37 GMT

Венгерская знать в составе королевской свиты участвовала и в императорских коронациях, являясь туда с многочисленной и пышной свитой. В 1636 году отпрыск знатной венгерской семьи, королевский советник Адам Баттяни был приглашен в Регенсбург на коронацию императора Фердинанда III и запечатлел увиденные события в дневнике. **13 Это был человек, верный Габсбургам, часто бывавший при венском дворе, хорошо принятый там и, возможно, за это удостоенный высокой милости. В 1653 году среди прочих венгров два венгерских аристократа приняли участие в коронации Фердинанда IV. Одним из них был Ференц Надашди — крупнейший венгерский магнат, в разное время являвшийся верховным ишпаном важнейших комитатов, королевский стольник, через несколько лет ставший королевским судьей. Вторым участником поездки на коронацию Фердинанд III выбрал молодого Пала Эстерхази, сына надора, ровесника Фердинанда IV, его товарища по играм и учению. Оба венгра, приглашенные на коронацию, были удостоены высокой чести. В Регенсбурге в числе других 18 аристократов из всех частей империи они были торжественно посвящены молодым императором в имперские рыцари.**14 Попавшие в центр внимания высшего общества Эстерхази и Надашди получили отдельные аудиенции у старого императора, у императрицы, у Фердинанда IV. Они были приглашены на многие торжественные приемы, в том числе у испанского посла, баварского и трирского курфюрстов.**15

Таким образом, представители высшей венгерской знати включались в круг имперской элиты. Конечно, число присутствовавших на коронации венгров не ограничивалось этими двумя счастливчиками. Здесь присутствовал и Пал Палфи, о чем мы узнаем из его письма к брату.**16 Из дневника Эстерхази выясняется, что на коронации присутствовали и другие венгерские дворяне. Молодой Эстерхази описывает драматический эпизод, произошедший на улице во время прохождения коронационной процессии. По обычаю курфюрст Пфальцский должен был разбрасывать овес в толпу зрителей, но конь под ним неожиданно рухнул, грозя покалечить всадника. От неминуемой беды его спас какой-то венгр, бросившийся на помощь курфюрсту и поднявший его.**17

Возможность видеть своего короля и обращаться к нему венгерские подданные получали также и во время торжественных событий, происходивших в Венгерском королевстве: в то время, когда король с семьей и венский двор в полном составе появлялись на коронациях или государственных собраниях, проходивших в Пожони или Шопроне. Однако это особая тема.

Приобщение венгерской знати к венскому двору происходило не только во время торжественных событий государственного значения. Венский двор жил светской жизнью, наполненной обедами, ужинами, балами, концертами, спектаклями, фейерверками и т. п. Венгерские аристократы, оказываясь в Вене, участвовали в этих увеселениях. Адам Баттяни в своем дневнике упоминает о костюмированном бале, состоявшемся во время зимнего карнавала в Хофбурге 16 февраля 1638 года, участники должны были явиться в таких национальных костюмах, какие каждому выпадали по жребию. Так, император был одет во французский (в разгар войны с Францией!), граф Шварценберг— в венгерский и т. д.*18

Попытки Габсбургов сблизить при своем дворе аристократию всех своих владений, сделать ее послушной своей воле, приручив строптивых, вроде венгров, имели определенный успех. В XVII веке все чаще заключались браки между представителями венгерской, австрийской и немецкой элиты. При этом заключались блестящие и очень выгодные с точки зрения общественных позиций партии. Так, Миклош Палфи, герой Пятнадцатилетней войны, был женат на Марии Фугер. Их дочь Жофия стала супругой знаменитого Максимилиана Траутмансдорфа, сын Янош взял в жены дочь императорского полководца Мансфельда, а другой сын Иштван — графиню Еву Пухайм, дочь члена придворного Тайного совета.**19

Надор Пал Палфи был в доверительных отношениях со всей политической элитой венского двора. Во второй половине XVII века Палфи породнились еще с герцогами Лихтенштейнами, графами Харрахами и Вальдштейнами. Возможно, в списке тех, кто обзавелся обширными блестящими родственными связями при венском дворе, Палфи занимают одно из первых (если не первое) мест. Нет ничего удивительного в том, что их жаловали при дворе, доверяли им, совещались с ними. Еще в 1619 году эрцгерцог Леопольд в письме выражал признательность Палу Палфи за его верную службу и обещал ходатайствовать перед королем о том, чтобы тот при случае великодушно отблагодарил Палфи. **20 Не случайно Пал Палфи был единственным венгром в течение XVI и XVII веков, который вошел в «святая святых» венского двора: стал членом придворного Тайного совета.**21

Но даже если признать, что семья Палфи представляет собой выдающийся случай, она не была исключением. Венгерские аристократы женятся на австрийских аристократках — и наоборот. В Вене то и дело празднуют подобные свадьбы, на которые среди прочих гостей получала приглашение и знать из Венгрии. **22

Важное место в укреплении связей между венским двором и венгерскими подданными Габсбургов отводилось молодежи. Уже с конца XVI века молодые венгерские аристократы появляются в Вене и при венском дворе. Многие родители отправляли своих детей учиться в Вену. Так, все сыновья Миклоша Палфи учились в Венском университете. Конечно же, в это время они появлялись при венском дворе. В традициях того времени детей венгерских аристократов посылали для воспитания к венскому двору. Одни родители делали это добровольно, стараясь уже с детства приобщить своих наследников к кругу венской и имперской элиты, как, например, это сделал надор Миклош Эстерхази, сыновья которого часто бывали при венском дворе, а Пал даже учился и играл вместе с будущим Фердинандом IV. Венгерские аристократы обучали своих детей немецкому языку, чтобы они могли без труда общаться с двором. Так, Пал Палфи окружил своих детей и воспитанников учителями немецкого языка и немецкими воспитателями. Ему даже приходилось заботиться о том, чтобы дети не забывали венгерский язык.

Бывали случаи, когда Габсбурги насильственно помещали детей венгерских аристократов при венском дворе. Примером тому может послужить Ференц II Ракоци и его сестра, которых отняли у матери, Илоны Зрини, за то, что она выступила на стороне своего второго мужа Имре Текели против Леопольда I Габсбурга и в течение двух лет защищала от императорских войск свой замок Мункач (Мукачево). Ференц и его сестра выросли в Вене. Ференца обласкали при дворе воспитали в верноподданническом духе, женили на австрийке. Казалось бы, Леопольду было нечего бояться в связи с молодым Ракоци. Но и он, как известно, возглавил антигабсбургское освободитель движение. Можно привести и другие примеры того, как дети венгерских аристократов, выросшие в Вене, при венском дворе, не оправдывали надежд Габсбургов на то, чтобы получить в их лице благонадежных, верных династии людей. Так, представитель знатной венгерской семьи Иштван Бочкаи воспитывался при венском дворе и, выросши, долгое время верно служил Рудольфу II. Однако это не помешало ему повернуться против своего господина и возглавить в начале XVII века первое антигабсбургское освободительное движение после того, как Рудольф стал отнимать у верных ему людей их владения.

Итак, в течение XVI —XVII веков налаживались связи венгерской знати с венским двором: через государственную и придворную службу, участие в светской жизни двора, браки с представителями имперской аристократии, обучение детей из знатных семей в Вене, их воспитание при венском дворе. Формировалась элита с европейским воспитанием, образованием, связями. Однако в XVII веке этот интеграционный процесс находился еще в самом начале. Связи венгерской стороны с венским двором были еще неустойчивыми. Они затруднялись из-за того, что король не жил в стране и имел множество обязательств помимо управления Венгрией. В этих условиях не сложился полноценный двор венгерского короля. Он лишь от случая к случаю посещал Венгрию. Жизнь венгерской знати не протекала на глазах у короля-императора, не была подконтрольна ему. Венгерская знать также была гостем в австрийской столице. Она владела своими замками и крепостями в Венгрии, которые в некоторых случаях брали на себя функции культурно-политических центров национального характера подобно королевскому двору домохачской эпохи. К тому же Его Величество король был далеко, а турки рядом с венграми. Этот фактор усиливал независимость венгерской аристократии от Вены. Самостоятельности сопутствовало недовольство той политикой, которую вела Вена в отношении Венгрии. Не случайно всегда существовала угроза перехода венгров в стан противников Габсбургов, как это произошло в случае с Бочкаи и Ракоци. Более того, когда в 1683 году турки подошли к стенам Вены, чуть ли не все представители венгерской аристократии оказались небезосновательно заподозрены в измене своему королю.

Примечания:

**1 См. об этом: Гусарова Т. П. Культура Венгрии в конце XV — начале XVII вв. // Культура Западной Европы в эпоху Возрождения / Под ред. Л. М. Брагиной. М., 1999.

**2 Lauter S.É. Nádori reprezentáció a XVII. században // Aetas. Történettudományi folyóirat. Szeged. 1992. 3 sz. 8. 1.

**3 Персоналий — высшее назначаемое королем (в отличие от надора, избираемого сословиями) должностное лицо в Венгерском королевстве в габсбургскую эпоху.

**4 Эти завоевания венгерских сословий перед лицом королевской власти, добытые в ходе первого антигабсбургского движения под руководством Иштвана Бочкаи, были зафиксированы в Венском мирном договоре, заключенном между Рудольфом Габсбургом и Иштваном Бочкаи в 1606 году и ратифицированном венгерским государственным собранием 1608 года (Corpus Juris Hungarici. T. 2. Budapest, 1898).

**5 Так, в 1644 году он несколько раз оставался в Вене на срок более месяца (Jedlicska P. Eredeti részletek a gr. Pálffy család okmánytárához. Budapest, 1910. XX. 1).

**6 Ibid. 180-181. 1.

**7 Magyar Országos Levéltár A 37. Magyar Kancellária Levéltára. T. XXX. Fol. 1-15. (Далее - MOL).

**8 Pálffy Pál nádor levelei (1644-1653) / Összeállit. stb. S. Lauter Éva.(Régi magyar történelmi források. 1. köt.) Budapest, 1989. 12. 1.

**9 Fallenbuchl Z. Magyarország fóméltóságai 1526-1848. Budapest, 1988.

**10 Rákóczi László naplója / Közzéteszi stb. Horn Ildikó (Magyar Hirmondó). Budapest, 1990.

**11 Jedlicska P. Op. cit. 76. 1.

*12 Jedlicska P. Op. cit. 37. 1.

*13 «Vitéz-é avagy ájtatos?» I. Batthyány Adám sajátkezu bunlajstroma s «namely fontos kicsiség» / Közreadja Szilasi László. Szeged, 1989. (Peregrinatio hungarorum; 3).

**14 Sic igitur ad astra. Budapest, 1989. 2-5. sz. 29. 1.

**15 Ibid., 45-46. 1.

**16 Jedlicska P. Op. cit. 175. 1.

**17 Ibid. 43. I.

**18 Vitéz-é avagy ajtatos. 45. 1.

**19 Jedlicska P. Op. cit. 686-687. 1.

**20 Jedlicska P. Op. cit. 32. 1.

**21 Pálffy Pál nádor levelei. 9. 1.

**22 Так 26 ноября 1648 года в Вене состоялась свадьба отпрыска одного из наиболее именитых семейств Венгрии Адама Форгача и Анны Катарины Рехберг. На этой свадьбе гостил Пал Палфи (Pálffy Pál nádor levelei. 84. 1.)

КОГДА КОРОЛЬ ДАЛЕКО...

Wed, 19 Nov 2008 11:55:14 GMT

Т.П.Гусарова (Москва, МГУ)

КОГДА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ ДАЛЕКО...

В 1526 году погиб венгерский король Лайош II Ягеллон. В 1541 году Буду захватили турки. Королевский двор в Буде перестал существовать как единый центр политической и культурной жизни венгерского государства. Столица королевства почти на двести лет была перенесена в Пожонь (Пресбург, совр. Братислава). Однако она не стала резиденцией венгерских королей, так как избранный в 1526 году на венгерский трон Фердинанд I Габсбург обосновался в Вене. Там находился его двор, туда сходились нити управления всеми владениями австрийских Габсбургов и в значительной степени Германской империей. Рудольф II предпочел жить со своим двором в Праге, но некоторые центральные органы, в том числе и венгерские (например, аппарат наместника, Венгерская канцелярия и др.), остались на прежнем месте в Вене. В Венгрии короли — Габсбурги не жили, а в венгерской столице, Пожони, появлялись эпизодически, лишь во время коронаций и государственных собраний. Как же существовал венгерский королевский двор, который оказался в иных условиях, чем дворы королей, правивших одной страной и имевших резиденцию и двор в той же стране? Тут возникает множество вопросов, которые можно только значить в небольшой статье. Какими способами Габсбурги управляли Венгрией — одной из подвластных им стран? Известно, что в эпоху становления абсолютизма, резко усилившего возможности центральной власти, двору монарха выпала исключительная роль в формировании новых принципов и методов реализации власти. Двор, из которого исходит власть, притягивает в свою очередь всех, кто жаждет власти и славы. Как это происходило в случае с Венгрией? Как венгры были представлены при венском дворе? Как они были связаны с государем?

Перенесение королевской резиденции за пределы страны было ощутимой потерей для королевства, так как в новых условиях королевский двор утратил свою «национальную» принадлежность, а вместе с ней и «национальную» роль, то есть важного элемента политической и культурной консолидации венгерской народности. Это был теперь «чужой» двор, двор «чужого» короля. Венгерские подданные составляли при венском дворе лишь часть подданных австрийских Габсбургов, одновременно являвшихся германскими императорами, чешскими королями, австрийскими эрцгерцогами и т. п. Венгерский король был очень далек от своих и для своих подданных, живущих в Венгерском королевстве.

Понесенную утрату венгерское общество XVI — XVII вв. стремилось компенсировать различными способами. После выделения Трансильвании из состава Венгерского королевства в самостоятельное княжество во второй половине XVI века трансильванские князья, обычно выбиравшиеся из рядов венгерской знати, в своих владениях стремились продолжить традиции венгерского королевского двора домохачской эпохи. **1 Это удавалось им, но лишь частично. Двор трансильванских князей не мог выполнять функции политического и культурного центра общевенгерского значения, чему мешали многие факторы: зависимое положение от Порты (да и от Габсбургов), более скромные материальные возможности; наконец, тот факт, что трансильванские князья не наследовали свою власть, а выбирались из-за чего не сложилось постоянной княжеской резиденции.

Отсутствие королевского двора в пределах страны по шало роль высших должностных лиц Венгерского королеве надора (представлявшего свою страну и венгерские сословия перед королем), примаса (эстергомского архиепископа, главы Венгерской канцелярии). Их резиденции на территори Венгрии были призваны хоть частично компенсировать отсутствие в стране короля, его резиденции и двора. Но и эти центры, несмотря на их выдающуюся роль в политической и культурной жизни Венгерского королевства, еще в меньшей мере, чем двор трансильванских князей, были в состоянии взять на себя задачи общегосударственного масштаба.

В этих условиях в XVI —XVII вв. формируются связи между венским двором и венгерской обществом, в первую очередь его высшим слоем. «Сохранение венгерского королевского двора в послемохачскую эпоху представляло жизненно важный интерес как для Вены, так и для венгерских сословий. Вена и государственный аппарат Габсбургов через придворные институты пытались обозначить границы, в пределах которых могла бы произойти интеграция представителей социальной элиты разных стран, управляемых Габсбургами. Габсбурги стремились создать из этой пестрой массы единую правящую элиту. В свою очередь высшие венгерские сословия через двор и придворные должности демонстрировали перед миром и центральной властью факт продолжения венгерской государственности». **2 В то же время связи при дворе, достижение придворных должностей способствовали утверждению соискателей в рядах политической элиты. А это позволяло им претендовать на высшие государственные должности и доверие короля, поручавшего им важные политические дела. Появление при дворе означало также приобретение ценных знакомств и широких общественных и политических связей, осведомленность в государственных и международных делах, расширение политического и культурного кругозора в целом. При назначении на различные должности в государственном аппарате преимуществом пользовались, конечно, те кандидаты, которых хорошо знали при дворе и о личных и о деловых качествах которых уже составили представление те, кто их рекомендовал.

Итак, по каким каналам осуществлялась связь между королем, венским двором и венгерскими владениями Габсбургов?

Прежде всего этому служили высшие государственные должности. К ним относились надор (Palatinus), верховный канцлер и хранитель королевской печати (Supremus cancellarius et sigilli regii conservator), вице-канцлер (Procancellarius regius), государственный судья (Judex curiae regiae), президент венгерского казначейства (praesidens, seu director Camerae Regiae), персоналий (Personalis praesentiae regiae in judiciis locumtenens)**3, хранители венгерской короны (Sacrae Coronae conservatores), хорватский бан (Banus regni Croatiae). За ними следовали верховные ишпаны комитатов (графств) и главнокомандующие военными округами Венгерского королевства. Впрочем, разделить эти два эшелона власти не представляется возможным из-за практики совмещения должностей в них. Например, и надор, и верховный канцлер являлись одновременно верховными ишпанами комитатов, нередко нескольких одновременно. Эти должности могли занимать только венгры, за чем венгерские сословия неустанно и бдительно следили во избежание нарушений со стороны Вены. Большое значение венгерские сословия придавали Венгерскому совету (Consilium Hungaricum) – институту, заменившему в Габсбургской Венгрии Королевский совет домохачской эпохи. Предполагалось, что король и венский двор, недостаточно хорошо знавшие венгерские реалии, должны прислушиваться к мнению королевских советников в решении вопросов, касающихся Венгрии. Сословия требовали, чтобы двое советников постоянно находились при короле. Габсбурги щедро раздавали звания королевских советников представителям высшей венгерской знати, но предпочитали действовать через Венгерскую канцелярию. Падение роли Венгерского совета являлось причиной серьезных разногласий между Габсбургами и Венгрией на протяжении XVII века.

Часть венгерских центральных государственных учреждений и высших сановников работали в Вене, в первую очередь, Венгерская канцелярия с ее штатом. Большинство высших государственных сановников постоянно проживали не в Вене, а в Венгрии. Так, надор должен был жить в Венгрии. Многие из конкретных задач по управлению государством и проведению политики властей лежали именно на его плечах, учитывая то обстоятельство, что центральное правительство находилось далеко. В то же время он представлял перед королем венгерские сословия, которые, между прочим, в 1608 году одержали верх над Габсбургами и пользовались в стране широкой автономией и большими привилегиями.**4 Надор не мог отрываться от них.

В то же время король в любой момент мог призвать надора, канцлера, советников и т. д. в Вену, и те, отложив все дела, должны были ехать ко двору. Судя по переписке, высшие должностные лица весьма часто, некоторые подолгу, бывали при венском дворе, как, например, Пал Палфи в бытность венгерским казначеем.**5 Они могли быть вызваны туда для совещания, для отчета, но могли поехать и по собственной инициативе для решения возникших вопросов. Лишь высшие военные чины могли оставлять вверенные им в Венгрии войска только с разрешения самого короля или Придворного тайного совета.**6 Королевские советники в XVII веке тоже постоянно жили в Венгрии и появлялись при дворе по вызову короля. Их присутствие в Вене оказывалось необходимым, например, при подготовке государственным собраниям. При разработке королевских пропозиций — предложений, с которыми король обращался к собранию и на которых основывалась его повестка дня, правительству и королю было важно знать общественные настроения в Венгрии, расклад политических сил в данный момент, возможные препятствия и т. д. В таких случаях король через Венгерскую канцелярию запрашивал письменное мнение советников о положении в стране и предложения к повестке дня государственного собрания или приглашал советников в Вену на совещание для обсуждения этих вопросов.**7 Это и понятно, поскольку среди королевских советников преобладали, правило, высшие государственные сановники: государственный судья, президент венгерской казначейской палаты, главнокомандующие военных округов, верховные ишпаны и т.д. Частые отлучки и долгие разъезды, в том числе в Вену, нередко были в тягость государственным чиновникам. В письмам домашним они постоянно жалуются на это.

Очень мало известно о том, как устраивались в Вене с жильем и те официальные лица, которые должны были постоянно находиться при дворе, и те, кто приезжал туда. Материал венских архивов в связи с этим вопросом еще не поднимался исследователями. В просмотренных мною семейных же архивах Палфи, Баттяни, Вешшелени среди перечисленных домов, принадлежащих этим семьях в разных местах, я не нашла упоминаний о недвижимости в Вене. Венгерская знать займется приобретением недвижимости, строительством особняков и дворцов в Вене с конца XVII века. В то же время уже с начала XVII века венгерская знать, очевидно свыкаясь с мыслью о том, что Габсбурги воцарились в Венгрии всерьез и надолго, стала приобретать поместья, земли и замки в Австрии или близ ее границ. Это в первую очередь относится к прогабсбургски настроенной аристократии и к носителям высших государственных должностей: Эстерхази, Палфи, Зрини и др. Оттуда было ближе к Вене. Так, Пал Палфи (с 1625 по 1646 г. Президент Венгерского казначейства, с 1633 королевский советник, с 1645 — государственный судья, а с 1649 — надор) приобрел в Австрии, недалеко от Вены замок Мархегг.**8 Во владении Миклоша Эстерхази (с 1622 по 1625 г. государственный судья, с 1625 по 1649 г. надор) оказались поместья Фракно и Ферте с замками на границе с Австрией.

Может быть, придворные чины жили в Вене? На самом деле, при Габсбургах предполагался венгерский двор с обычным в таких случаях штатом придворных, включавшим в себя прежде всего канцлера королевского двора (Aulae cancellarius regius), главных шталмейстера, камерария, гофмейстера, стольника, кравчего, казначея, привратника (Obers-Turhuter, Janitorum Regalium magister), королевский секретарь и др.

Некоторые лица из королевского венгерского штата постоянно находились при особе короля: его венгерский секретарь и венгерский канцлер со своим штатом нотариев и писцов. Безусловно, эти лица не могли обходиться временным жильем. Правда, они и не принадлежали к венгерской знати.

Большинство же придворных должностей, как правило, совмещались с высшими государственными. Так, главнокомандующий Задунайского военного округа Адам Баттяни был главным королевским стольником. Пал Палфи был сначала королевским кравчим, а затем гофмейстером в то время, как возглавлял Венгерское казначейство. Хорватский бан Миклош Зрини был главным конюшим. Хранитель короны Петер Ревай был одновременно гофмейстером и стольником.**9 Но и те обладатели придворных должностей, которые не были связаны с такими ответственными постами, как названные выше, жили в своих замках в Венгрии. Так, наследственный ишпан комитата Шарош Ласло Ракоци, став в 1658 году королевским камерарием, в этом и следующем году ни разу не посетил Вену.**10

Получалась странная ситуация: должности при дворе Венгерского короля существовали, а придворных, которые постоянно жили бы в Вене, служа при королевском дворе, не было. Поэтому и венгерский королевский двор в определенной мере был фикцией. Носители придворных должностей отправляли их лишь время от времени: чаще всего во время приездов Его Королевского Величества в Венгерское королевство. Во время коронаций и государственных собраний, в королевской резиденции в Пожоньском замке (если дело происходило в Пожони, а не в Шопроне), король собирал штат своих венгерских придворных.

Тем не менее венгерская знать не была изолирована от венского двора и правительства; связи с ними осуществлялись разными путями, и не только в самой Вене. Так, в декабре 1629 года Пал Палфи принимал участие в работе ландтага австрийского эрцгерцогства в Эннсе. Он получил приглашение короля не только как президент Венгерского казначейства и королевский советник, но и как владелец земель и замков в Австрии. Перед отъездом в Эннс Палфи предписывалось предстать перед королем в Вене.**11

Отправляясь на рейхстаг, король брал с собой большую свиту из венгерских подданных, что имело, безусловно, большое политическое значение и для монарха, и для его венгров, и для подданных других частей владения Габсбургов. В письме к Палу Палфи от 1 октября 1622 года Фердинанд сообщает, что собирается ехать на регенсбургский рейхстаг и, «следуя примеру предшественников, желает привести с собой блестящую свиту из господ и дворян, среди которых желает видеть и Палфи с соответствующим числом всадников, чтобы на рейхстаге поднять таким образом престиж императора». Император высказывается в том духе, что участие Палфи в свите «было бы особо приятно ему».**12 Однако венгерская знать и дворяне не только украшали свиту короля. Известны случаи, когда венгерский надор выступал в рейхстаге с целью убедить сословия предоставить Венгрии финансовую и военную помощь для войны с турками.

Продолжение следует...

Wed, 01 Oct 2008 09:59:47 GMT

Меня здесь не было давно. Настолько давно, чтодаже стыдно.
За это время приключился активный рабочий период, двухнедельный отпуск, а потом снова работа. Сейчас, кажется, есть надежда на свободное время для сканирования и выкладывания полезных материалов. Поэтому "Двор монарха" непременно продолжу.

ПРИ ДВОРЕ ЕЛИЗАВЕТЫ I... (окончание)

Wed, 04 Jun 2008 16:06:55 GMT

Проблема столования Тайного совета во дворце дает нам неожиданную и редкостную возможность оценить его значимость и место с точки зрения придворных приоритетов. В 1600 г. опытный государственный деятель Т. Вильсон написал трактат о состоянии английского государства **8, указав в не среди прочего расходы на содержание двора. Его рассказ о ежедневных затратах на еду для всех обитателей дворца строится в соответствии с тем, как в разных помещениях сервировались столы для королевы и придворных. Перечисляя их, Вильсон бессознательно воспроизводит иерархию значимости обедающих персон с точки зрения придворных служб и ведомства кухни. Согласно его сведениям, во дворце ежедневно накрывали 46 — 47 столов: первые два, естественно, для королевы – в присутственной зале и в частных покоях; третий – для «высокопоставленных дам» (great ladies). Четвертым по счету был назван (как и обслуживался) стол лорда-камергера, главного министра двора, сервировавшийся в большом зале, где накрывали столы для фрейлин и придворных дам (№ 5 и 6). Показательно, что ни один из «великих официалов» — ни лорд-канцлер, ни лорд -хранитель печати, ни лорд-казначей не имели при персонального стола во дворце, как, впрочем, не полагались они и лорду-маршалу, и лорду-адмиралу. Таким образом, выполнение важных общегосударственных функций не считалось в микрокосме дворца достаточным основанием для привилегированного положения. (По контрасту — казначей двора и контролер финансов двора пользовались правом сидеть отдельно от остальных придворных, их столы в иерархии Вильсона названы 8-м и 9-м.) Но что же члены Тайного совета, в число которых входили и вышеупомянутые обделенные столами чиновники? Общий стол для них, накрываемый в «палате Совета», все же фигурирует у Вильсона на 7-м месте. За столами с 11 по 13 обедали незначительные должностные лица двора – хранитель сундуков и клерки королевской кухни, а вслед за этой мелкой сошкой Вильсон упоминает стол графа Эссекса, который выделялся ему как королевскому конюшему (т. е. министру двора), но отнюдь не как лорду-маршалу и члену Тайного совета, каковыми он также являлся. Как и в случае с другими чиновниками, и здесь прослеживался приоритет придворной должности.

Наконец, 15 и 16-м в списке Вильсона значатся столы двух государственных секретарей (поскольку в это время эти обязанности делили между собой два чиновника). **9 Вслед за ними располагался стол клерков Совета и ведомств малой государственной печати и личной королевской печати, столы капелланов, хранителя драгоценностей, а также слуг тех джентльменов, которые прислуживали королеве за обедом. Завершали перечень 25 столов для младших служащих из ведомств кухни, птичников, прачечной, гардероба, музыкантов и т. д. На первый взгляд выделение секретарям Совета особых персональных мест может быть истолковано как признание их важной роли, однако явный приоритет перед ними, отдаваемый трем клеркам королевской кухни и хранителям сундуков, должен рассеять иллюзию особого авторитета государственного секретаря при дворе.

Следующий список, в котором можно усмотреть свое разную иерархию значимости должностей, также принадлежит Вильсону и представляет собой составленную им смету расходов казначейства на выплату жалованья должностным л «как при дворе, так и повсюду». **10 Здесь Вильсон, естественно, следует логике и практике другого ведомства — казначейства. В отличие от предшествующего перечня в данном доминируют куриалы — высшее чиновничество, стоящее выше министров двора, как с точки зрения казначейства, так и Вильсона: открывает список лорд-канцлер со всем штатом его ведомства, 3 – 6 места занимают чиновники различных королевских судов, а также ведомств, связанных с особыми доходами короны — Судов приращений, Первых плодов и десятин, суда опеки, канцлерства герцогства Ланкастер. Почетное седьмое место отводится лорду-хранителю печати, а 8 и 9 — верховным судьям судов Королевской скамьи и Общих тяжб. В данной иерархии Тайному совету отводится почетное десятое место, однако при этом государственный секретарь не выделяется из его состава. Ниже располагаются советы по делам особых юрисдикции — Уэльса, Ланкастера и Честера, а в непосредственной близости — прочие чиновники почтовой и курьерской служб, лорд-адмирал и его офицеры, хранитель арсенала и т. д. И лишь за ними теснятся разнообразные придворные службы.

Таким образом, как явствует из вышеприведенных текстов Вильсона, вне зависимости от того, рассматривался ли Тайный совет как составляющая часть придворной среды или как один из элементов в системе разнообразных государственных институтов, ему отводится довольно скромное место. В первом случае из его состава мысленно выделяют министров двора, которым отдаются доминирующие позиции; во втором — куриалов, роль же Совета в целом как корпоративного органа и его теневого министра-координатора — государственного секретаря, кажется, все еще остается незамеченной и недооцененной современниками.

Третий документ, имеющийся в нашем распоряжении, будучи порожден в недрах Тайного совета, отражает еще одну иерархическую последовательность, которая относится уже только к его составу. Это порядок, в котором члены Совета подписывали друг за другом официальные документы, т. е. в первую очередь перечень конкретных лиц, а не абстрактных должностей. **11 (Следует отметить, что он датируется 1601 г., и персональный состав Совета абсолютно идентичен тому, с которым имел дело Вильсон, по-разному ранжируя его в своих списках.) Личностный фактор, безусловно, накладывает отпечаток на данный перечень. Первой в нем стоит подпись архиепископа Кентерберийского Дж. Уитгифта, которому отдавался приоритет ввиду его духовного сана. В дальнейшем же порядок подписания официальных бумаг не всегда определялся титулом или социальным статусом (рыцари здесь порой опережают графов), а должностью. Вторым значится Т. Эджертон, рыцарь, лорд-хранитель большой печати Англии, Т. Сэквил, рыцарь, лорд-казначей, Чарльз Ховард, граф Ноттингем — лорд-адмирал Англии. За министрами-куриалами следует граф Шрусбери, аристократ «без портфеля», чье место в списке, по-видимому, определялось его социальным статусом. Его подпись — своеобразный рубеж, за которым оказываются четыре должностных лица, связанных с управлением двором. Первым среди них идет не лорд-камергер, как этого следовало ожидать, а Эдуард граф Вустер, конюший королевы, что, вероятно, определяется титулом; вслед за ним — лорд-камергер Дж. Кэри, рыцарь, У. Ноллис, рыцарь, контролер двора, Дж. Стэнхоуп, рыцарь, вице-камергер.

И лишь после того как все министры двора оставляли свои автографы на документах, десятым по счету их подписывал Роберт Сесил, рыцарь, главный секретарь, тот самый, кто так гордился своим исключительным положением в государстве, которое обеспечивало ему приоритет перед любым другим чиновником. Доверенный избранник и бюрократический «возлюбленный» монарха, в действительности управлявший работой кабинета (за ним следовали Дж. Фортескье, канцлер и подказначей Казначейства, Дж. Попэм — лорд верховный судья и Дж. Херберт— «один из секретарей Ее Величества»).

Таким образом, даже во внутренней жизни Тайного совета, когда он выступал как некое «корпоративное тело», члены которого были прекрасно осведомлены о том, кто и какую роль играет в работе этого органа, иерархия соподчинения выстраивалась не в соответствии с реальным вкладом в дело, а с традиционными стереотипами, как социальными, так и ведомственными, и здесь по-прежнему престиж принадлежности к королевской курии или двору преобладал над новыми бюрократическими ценностями.

Примечания:

**1 Elton G. R. The Tudor Revolution in Government. Cambr., 1969; Idem. TudorGovernment: the points of contact. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. Vol. III. Cambr., 1983. Полемика между Элтоном и Старки в основном отражена в: Starkey D. (ed.) The English Court from the Wars of Roses to the Civil War. London, 1987; Elton G. R. Tudor Government. The Historical Journal. Vol. 31, № 2 (1988). P. 425-434; Starkey D. Tudor Government: the Facts? The Historical Journal. Vol. 30, №4 (1988). P. 921-931.

**2 Опредыстории, возникновенииифункцияхТайногосоветасм.: Baldwin J. F. The King's Council in England during the Middle Ages. London, 1913; Guy J. A. The Privy Council: Revolution or Evolution? // Revolution Reassessed. Ed. Starkey D., Coleman C. Oxf., 1983; Hoak D. E. The King's Council in the Reign of Edward VI. Cambr., 1976; Lander J. R. The Yorkist Council and Administration, 1461 -1485 // English Historical Review. Vol. 73, 1958; Ponko V. The Privy Council and the spirit of Elizabethan Economic Management, 1558 — 1603 // Transactions of the American Philosophical Society, New Ser. Vol. 58, part 4, 1968; Pollard A. F. T. Council, Star Chamber and Privy Council under the Tudors. Ill: The Privy Council // English Historical Review. Vol. 38 (1923); Pulman M. B. The Elizabethan Privy Council in the 1570s. Berkeley, 1971; Weikel A. The Marian Council Revised // The Mid-Tudor Polity. London, 1980.

**3 ЛучшийанализсистемыделопроизводствавТайномсоветесм.: Hoak D. E. The King s Council in the Reign of Edward VI. Cambridge, 1976.

**4 Как сообщал в своем статейном письме посланник Бориса Годунова Григорий Микулин, присутствовавший на королевском приеме у Елизаветы I, «перед королевну ставили ести столники человек с тридцать, а чашники перед королевну пить наливали пять человек боярские дети, а перед питьем ходил с отливкою боярин лорд Адмирал». Сб. Имп. Русского Исторического Об-ва. Т. 38. СПб., 1883. С. 336 — 337. Подробнее о королевском застолье в елизаветинской Англии и функциях различных должностных лиц в ходе него см.: Дмитриева О. В. Церемониал, церемонность и бесцеремонность в королевском застолье елизаветинской Англии // Одиссей. М., 1999. С. 85-91.

**5 О государственных секретарях елизаветинской эпохи см.: Read С. Mr. SecretaryCecilandQueenElizabeth. London, 1965; Idem. Lord Burghley and Queen Elizabeth. London, 1960. Idem. Mr. Secretary Walsingham. 3 vols. Oxf, 1925; Smith A. G. R. William Cecil, Lord Burghley: Minister of Elizabeth I. Ipswich, 1991; ДмитриеваО. В. «Англия — этоя». Бюрократические ипостаси лорда Уильяма Берли // Человек XVI столетия. М, 2000. С. 9-20.

**6 Цит. по: Cecil R. The State and Dignity of a Secretary of State's place // Harleian Miscellany. 1809. Vol. II. P. 281-282; Elton G. R. The Tudor Constitution. Cambr., 1984. P. 94.

**7 Цит. по: Addleshaw P. Sir Philip Sidney. London, 1909. P. 181.

**8 Wilson Th. The State of England. A. D. 1600. London, 1936. P. 29-30. Собственно об организации питания придворных в королевских резиденциях см.: Thurley S. The Tudor Royal Kitchen: Feeding the Court // Idem. The Royal Palaces of Tudor England. Architecture and Court Life 1460-1547. New Haven; London, 1993.

**9 Роберт Сесил, занимавший этот пост с 1596 г., делил его с Джоном Хербертом, начиная с 1600 г.

**10 Wilson Th. Op. cit. P. 30-31.

**11 Acts of the Privy Council. Vol. XXXII. P. 485-486.

ПРИ ДВОРЕ ЕЛИЗАВЕТЫ I... (начало)

Wed, 04 Jun 2008 16:04:42 GMT

О. В. Дмитриева (Москва, МГУ)

«НОВАЯ БЮРОКРАТИЯ» ПРИ ДВОРЕ ЕЛИЗАВЕТЫ I ТЮДОР

Генетическая связь между бюрократическими органами государственного управления, поднимавшимися в XVI в. (именуемыми в дальнейшем «новой бюрократией», несмотря на то, что автор вполне осознает условность и утрированность подобного определения), и старинными властными структурами — королевской курией и ведомствами управления двором, очевидна. Их публично-правовые функции нередко дублировались, состав формировался таким образом, что одни и те же люди были представлены параллельно в различных ведомствах, выступая одновременно и в ипостаси чиновника, и в качестве придворного. Поэтому трудно установить грань, за которой можно с уверенностью говорить о том, что новые бюрократические ведомства окончательно вышли из старой куриальной или дворцовой «скорлупы», а самая их природа, механизмы и характер деятельности принципиально изменились.

В конце 80 — нач. 90-х гг. эта проблема стала предметом ожесточенной дискуссии. Одним из ее участников был выдающийся знаток английской институциональной истории Дж. Элтон (склонный усматривать эту грань в 30-х гг. XVI в. в так называемой «тюдоровской революции в управлении», осуществленной Т. Кромвелем, благодаря новым административным технологиям которого совершился «развод» между центральными органами исполнительной власти, в частности Тайным советом, и двором как центром администрирования). Другой ее участник Д. Старки акцентировал внимание на том, что Тайный совет не только продолжал существовать в лоне двора, но и организационно оставался всего лишь одной из его структур. **1

Тайный совет будет объектом внимания и в данной работе, однако мы оставляем в стороне дискуссию о том, имел или не имел место его «развод» с двором, которая велась применительно к эпохе Генриха VIII, поскольку очевидно, что в елизаветинский период «бракоразводный процесс» зашел уже слишком далеко, и формально причислять Тайный совет к дворцовым структурам значило бы игнорировать и характер, и масштабы его деятельности. В елизаветинскую эпоху Тайный совет превратился в эффективный исполнительный орган, осуществлявший контроль и администрирование практически во всех сферах жизни: он вырабатывал и вершил внешнюю и внутреннюю политику, занимался регулированием экономики и финансов, курировал состояние обороны, армии и флота, т. е. решал задачи общенационального значения. **2 «Кабинет министров» XVI в. заседал в это время почти ежедневно; свидетельство его огромной рутинной работы — Акты Тайного совета, отражающие его многогранную деятельность. Как во всякой бюрократической структуре в совете сложились свои традиции, нормы делопроизводства, внутренние дисциплина и субординация. **3

Тем не менее его связь с двором, упорно акцентируемая Д. Старки, безусловно, не прерывалась, ни в политическом плане (поскольку Совет частично формировался за счет министров управления двором), ни в ситуационном (т. к. он продолжал размещаться и работать во дворце). В связи с этим уместно задаться рядом вопросов: каковы были условия существования и функционирования Тайного совета в королевской резиденции; какую роль играли в его составе министры двора; как оценивался этот орган с точки зрения приоритетов придворных и иерархии самого двора; совпадала ли эта оценка с самооценками, бытовавшими внутри Совета, и до какой степени эти воззрения отражали реальное состояние дел.

Структура Тайного совета всегда несла на себе глубокий отпечаток его происхождения как совещательного органа при монархе, выкристаллизовавшегося из более аморфного Королевского совета, поэтому и в XVI в. в его составе можно было встретить прелатов церкви — архиепископов и епископов, членов правящей династии, видных придворных и королевских фаворитов, однако в период правления Елизаветы число «декоративных фигур» было сведено к минимуму, а последние попадали в Совет, только если обладали необходимыми деловыми качествами и недюжинной работоспособностью. В него также непременно входили «великие официалы» — лорд-канцлер, в ведении которого находилась большая государственная печать, лорд-хранитель (малой) печати, а также практически все ведущие министры двора — лорд-камергер, вице-камергер, казначей двора, королевский конюший, лорд-адмирал (который хотя и ведал английским флотом, выполнял при дворе функции виночерпия за королевским столом) **4. Почетным председателем во время заседаний Совета являлся лорд-канцлер. Однако отнюдь не он и не министры двора играли первую скрипку в елизаветинском Тайном совете: подлинное лидерство в эту эпоху закрепилось за государственным секретарем и лордом-казначеем – должностными лицами, ведавшими финансами и координировавшими политику кабинета. Значимость этих постов возросла во многом благодаря личности У. Сесила, лорда Берли, последовательно занимавшего их в течение долгих лет. **5

Должность государственного секретаря претерпела особенно заметную эволюцию на протяжении XVI в.: если к началу века он был не более чем клерком, неотступно следовавшим за государем и фиксировавшим его распоряжения (именуясь при этом «king’ssecretary»), то уже в 30-х гг. он превратился в «Главного», или «государственного», секретаря (principal secretary, secretary of state), служившего связующим звеном между , королем и Советом, а также организующего работу последнего. Секретарь готовил повестки заседаний Тайного совета и был координатором всей работы кабинета министров, одним из самых осведомленных должностных лиц королевства, поскольку именно ему приходилось иметь дело с секретными донесениями, адресованными Совету, а порой и решать, в каком составе этот орган должен обсуждать те или иные вопросы, не всегда доводя их до общего сведения.

Занимавший этот пост в конце XVI — нач. XVII в. Роберт Сесил, сын лорда Берли, оставил нам размышления о высоком престиже «главного секретаря» — ближайшего к монарху чиновника, которому по сути были доверены безопасность государя и государства, а также все нити управления последним. По его мнению, «поскольку секретарю должна быть ведома каждая мысль короля... либо тот сам должен исполнять эти обременительные обязанности, что противоречит его величию», либо должен избрать секретаря, которому он мог бы безраздельно доверять. «Поскольку дела какой угодно важности обсуждаются только между государем и секретарем», Сесил сравнивает их отношения со взаимным расположением двух влюбленных, скрывающих его даже от близких друзей. От других государственных деятелей секретаря отличало, по его мнению, и то, что его полномочия были по существу неограниченными: он проводит внешнюю и внутреннюю политику «по своему усмотрению», опираясь на доверие государя и авторитет его слова. **6

В распоряжении государственного секретаря могли находиться 1 — 2 клерка, которые вели регистрационный журнал и документацию Тайного совета и рассылали многочисленные циркулярные письма с его инструкциями по стране. Таким образом, елизаветинский Совет был сложившейся бюрократической структурой с развитым делопроизводством, имевшей церемониального главу в лице лорда-канцлера, но на деле направляемую неформальным лидером — государственным секретарем.

Однако нельзя игнорировать и другие его характеристики. Тайный совет не воспринимался современниками как постоянно действующий орган управления государством, он по-прежнему считался «советом короля» или королевы, избранным самим монархом и прекращающим свою деятельность со смертью последнего. Личностная связь с монархом проявлялась и в том, что Совет именовался «council attendant», т. е. присутствующий при королевской особе, сопровождающий ее повсюду из резиденции в резиденцию, в летних поездках по стране, чтобы в любой момент быть под рукой и к услугам государыни. В этом обнаруживались более архаические черты Совета, «родимые пятна» его средневекового прошлого. Несмотря на изменившуюся природу его деятельности, он по-прежнему оставался неотъемлемой частью непосредственного окружения монарха. Парадоксально, но именно напряженность его работы, необходимость постоянных встреч и консультаций (что вовсе не было характерно для средневекового Большого совета, собиравшегося спорадически) усиливала «придворный» характер Тайного совета, поскольку его члены практически постоянно пребывали при дворе, жертвуя досугами и надолго оставляя свои семьи. В 1550 г. видный государственный деятель Т. Паджет в своих «Рекомендациях Совету короля» (Advice to theKing's Council), считал весьма важным, чтобы по меньшей мере шестеро из членов Тайного совета «постоянно присутствовали при дворе», причем кворум могли составить трое из них (однако при непременном участии государственного секретаря). Решения, принятые ими по текущим делам, затем утверждались остальными. Симптоматично, что обосновывая это требование, Паджет исходит из необходимости обеспечить непрерывность в работе бюрократической машины — «the six in the absence of"e rest may pass the affairs occurent». Это существенно отличается от формулировки подобного же требования к советникам, приводимой на четверть века раньше в так называемых Элтемских Установлениях (1526), регулировавших жизнь двора Генриха VIII: «Чтобы никогда Его королевское высочество не испытывало недостатка в почетном присутствии при его милости его советников, с которыми Его высочество могло бы обсудить по его усмотрению дела». Именно исходя из его потребностей, а не абстрактных интересов делопроизводства, им было приказано «постоянно присутствовать в любом месте, где будет пребывать Его высочество». Во дворце Уайтхолл Тайному совету была отведена особая комната для заседаний (однако о ее точном местоположении ведутся дискуссии, поскольку сам дворец сгорел). Наличие специального помещения — безусловно, знак престижа и важности этого органа, однако если мы обратимся к свидетельствам современников, то будем вынуждены признать, что советникам приходилось работать в атмосфере, не способствовавшей сосредоточенности, поскольку прямо за дверями их кабинета бурлила светская жизнь, и любопытствующие зеваки-придворные норовили проникнуть в «святая святых», где вершились судьбы государства. Некий Роберт Лэндэм, занимавший должность привратника Совета, оставил живую зарисовку того, как ему приходилось наводить порядок среди придворных: «Если Совет собирается на заседание, я всегда под рукой. Если кто-нибудь болтает, я говорю: Тихо! Или вы не знаете, где находитесь! А если я застану кого-нибудь подслушивающим или подглядывающим в щелку или в замочную скважину, я с ним не церемонюсь. Но теперь они ведут себя пристойно, они меня уже хорошо знают». **7

Поскольку работа советников длилась по несколько часов в день, во время перерыва дворцовые службы сервировали для них обед в комнате Совета (любопытно, что когда практически те же самые чиновники заседали в другой ипостаси, в качестве суда Звездной палаты, им накрывали стол в другом помещении, и меню в этом случае было иным).

БУРГУНДСКИЙ ДВОР... (окончание)

Wed, 04 Jun 2008 16:00:01 GMT

Управление военными силами — собственно армии (ost артиллерия и флот), а также службой охраны Отеля, сконцентрированное в военном ведомстве совета, подтверждает это впечатление. Автор определяет армию как второй важный инструмент герцогской власти, рассматривая ее в качестве опоры и поддержки сеньории и «общественного дела» (de la chause publique), без которого не может существовать «право и авторитет господина», В определенных случаях во имя защиты сеньории, утверждает автор, требуется сильная рука (maine forte), могущая действовать штурмом или защитой (par assaut ou par deffence). Война при этом должна быть справедливой и осуществляться в должной форме (guerre et en I'executant par forme deüe). Руководство военным ведомством в Политическом совете герцога осуществляют специально назначенный штат: четыре шевалье, камергер (руководитель личной охраны принца), канцлер, гранмэтр Отеля, маршалы армии и охраны Отеля, мэтр артиллерии, roy d'armes Ордена Золотого Руна и два секретаря. Эта группа лиц готовила доклады, на основании которых волей герцога принимались необходимые решения. Трактат содержит очень интересный и богатый материал о структуре армии, ее командном составе, армейском церемониале, экипировке и снаряжении и может явиться объектом специального рассмотрения.

«Великие дела невозможно делать без больших денье», замечает О. де Ля Марш, переходя к описанию третьей публичной службы двора. И в этом случае подчеркивается надзирательная, контролирующая роль герцога над финансами (voyt et cognoist l'estat des ses finanes), смысл которой автор видит в необходимости соблюдения справедливости. Залогом ее, по мнению автора, является соблюдение принципа: брать свое, не разоряя общество (de prendre le sien sans desserte) и удерживая от подобного злоупотребления тех, кто занимается сбором налогов. Автор признает, что издержки, которые несет народ, настолько большие, что он вынужден жаловаться. Справедливость этого утверждения мы попытаемся ниже проиллюстрировать некоторыми цифрами.

В контексте нашего анализа особый интерес представляет роль самого департамента финансов (Chambre des finance) . Ее состав немногочислен — четыре человека из церковных лиц, грандов и знатных сеньоров с главным «мэтром денье» во главе и секретарями. Однако именно сюда, в эту палату стекаются все доходы — ординарные и экстраординарные, т.е. от домена и налогов, и именно здесь они распределяются по всем статьям «публичных» и личных расходов герцога — содержание чиновного аппарата, армии, пансионариев и т. д. В помещениях Отеля предусмотрены специальные «места», по выражению автора, где казначеи (tresorier, argentier) производят выплаты армии и посольские траты. Здесь хранится «золотой и серебряный запас» герцогства (монеты, драгоценности, посуда). Наконец, здесь же хранятся финансовые счета, тщательно скрепленные шнурками. Счета Отеля выделены в особую, отдельную от других (т. е. публичных счетов) сферу контроля. Никакой счет, по утверждению О. де Ля Марша, не выходит без подписи герцога и его печати.

Приведу несколько примеров по данным трактата, иллюстрирующих значительные масштабы расходов и, следовательно, доходов Бургундского дома: заработная плата чиновников всех служб — 400 000 ливров. На содержание армии — 22 компании по 100 ланс (копий) каждая (в лансе — 8 человек, общая численность примерно 18 000 человек), артиллерии и т. д. — автор называет приблизительную цифру около 1 млн. ливров ординарных и «экстраординарных» (очевидно, в случае войны) расходов. Далее еще несколько цифр — посольские расходы — 200 000 ливров при Карле Смелом; расходы Отеля автор оценивает в сумму 800 ливров в день, т. е. приблизительно 292 000 ливров в год и т. д.

В тратах, пишет О. де Ля Марш, не было правил, общую сумму расходов Бургундского дома он определил в 2 млн. ливров в год. Сознавая некорректность сравнения финансовых счетов по выборочным данным, позволю себе привести некоторые цифры расходов французской монархии, которые историки оценивают для этого периода как исключительные в масштабах Европы. Численность армии по данным собрания Генеральных штатов 1484 г. оценивалась в 2 500 ланс — 15 000 кавалерии и 6 000 пеших воинов, т. е. 21 000 человек. Запрос на талью в этом же году равнялся 1 млн. 200 тыс. ливров, хотя депутаты уверяли, что в 1483 г. сумма тальи равнялась 4 млн. ливров. Бургундский дом в своих финансовых возможности уступал французской монархии, однако в сопоставлении обращает на себя внимание высокая численность армии принципата и значительная сумма, выделяемая на ее содержание.

В контексте интересующего нас вопроса о степени публично-правового оформления власти в Бургундском доме следует отметить некоторые особенности в реализации службы «рта и тела принца» при дворе. Любопытно, в частности, что автор трактата, желая четко разделять сферы частной и публичной службы, фиксирует тем не менее факт их частого соединения в функциях отдельных должностных лиц. Так, например, первые оруженосцы службы хлеба, вина и стола, обслуживающие принца в его частной жизни (privauté) присутствуют на судебных заседаниях судебной палаты герцогского Совета; оруженосец «стола и ножа» принимает участие в битве, находясь при этом около герцога со специальным знаменем (penon), для того чтобы все видели место пребывания принца в бою. Сам главный управляющий с четырьмя помощниками осуществляет финансовый, судебный и административный контроль в Отеле, организует четыре праздника в год, участвует в церемониях стола принца (выход с жезлом в процедуре выноса мяса принцу и др. акции). Вместе с тем он входит в состав Политического совета герцога и в этом качестве участвует в судебных процессах, а также в решении финансовых и военных дел **4.

Более того, в трактате явно присутствует тенденция подчеркнуть «публичность» частной жизни герцога — иначе как можно объяснить стерильный, рассчитанный на зрителей этикет процедур потребления пищи, обслуживания стола и т. д. Это переплетение частного и публичного отражает в трактате текстологическое распределение материала, в котором по крайней мере дважды смешаны материалы двух разных сфер. Например, характеристику публичных ведомств Оливье де Ля Марш начинает с церкви, служба которой является частью жизни Отеля. Служба Капеллы включает в свой состав 40 человек, их список открывает епископ, исповедник герцога, трое братьев доминиканцев, которых автор называет grans clercs, docteurs, капелланы и aumonier — чиновник, осуществлявший раздачу милостыни. Этот последний чиновник и его функция в контексте отмеченной выше особенности заслуживают особого внимания. Функция милостыни, сумма которой, по свидетельству автора, равнялась 20 000 ливров в год и была предназначена для и старых, бедных, арестантов, падших женщин, сирот, бедных девушек на выданье, погорельцев, разорившихся по прихоти фортуны купцов, — придает деятельности домовой церкви общественное звучание. Это может объяснить отмеченное нами нарушение в структуре трактата, хотя данное объяснение не является единственным. Очевидно, не менее важной причиной того, что автор трактата начинает описание публичных функций Дома с домашней церкви, следовало бы назвать самый факт службы Богу. Но и в этом случае нельзя не отметить присутствия оттенка «публичности», некоего «следа» светской власти, для которой практика милостыни являлась важным каналом для ее вмешательства в дела Церкви **5 .

Аналогичный сбой в тексте и, следовательно, в структуре трактата мы видим в случае с описанием военного ведомства. Автор начинает эту тему в характеристике второго, как было отмечено выше, ведомства Совета герцога и продолжает ее в части, где идет описание Отеля и частной службы, связанной с лошадьми и личной охраной герцога.

В характеристике «кадрового» состава служб двора обращает на себя внимание социальное положение его служащих. Оно вполне соответствует имеющемуся в литературе мнению о чрезвычайно элитарном характере Бургундского двора и даже его консерватизме. О. де Ля Марш подчеркивает исключительное положение дворянства в праве занимать должности при дворе, особенно высокие должности. Очевидно вспоминая о собственной судьбе, он пишет о возможности подъема по социальной лестнице. В частности, от положения слуги в службе изготовителей хлеба, по словам автора, герцог может поднять служащего до положения оруженосца службы «рта», но при этом следует оговорка, согласно которой изменение статуса ставится в зависимость от собственной добродетели соискателя и «достоинств дома», из которого он вышел. В какой мере эта элитность Двора отражает принципы социальной политики герцога в целом и, следовательно, социальную базу его власти, особенно если учесть факт острых противоречий Карла Смелого во взаимоотношениях с городами Фландрии? Ответ на этот вопрос мог бы вновь вернуть нас к более общей проблеме неудачной политической судьбы Бургундии, решение которой, однако, требует дополнительного материала.

В характеристике Бургундского двора как властного института по материалам трактата О. де Ля Марша необходимо подчеркнуть, что трактат пронизан идеей верховной власти принца и создает образ принца-протектора, носителя справедливости, защитника бедных и обиженных, представителя интересов всех, в том числе и тех, кто, по словам автора, в обычной жизни не находится «рядом с ним». Очевидно, что в последнем случае О. де Ля Марш имеет в виду местоположение адресатов власти в социальной иерархии. Претензии самого герцога на властный приоритет иногда приобретают забавную мальчишескую форму. Рассказывая об армии, О. де Ля Марш пишет, что герцог называл предводителей компаний не капитанами, как было принято в Западной Европе, а «руководителями» — conducteurs. Они назначались сроком только на один год самим герцогом. И далее следует объяснение этому странному факту — так как герцог, по выражению автора, «хотел быть единственным капитаном своих людей и приказывать им в свое Удовольствие» (son bon plaisir).

Автор трактата, говоря о герцоге, употребляет только термины: принц, герцог и никогда — король, впрочем, и Францию, подобно Бургундии, он называет не королевством (royauté), но сеньорией, пусть и с эпитетом «великая» («grande seignerie»). Де Ля Марш рисует очень деликатные отношения герцога с Богом и Церковью: все публичные функции власти в его изображении — это «служба» Богу. Он избегает определять эту власть «властью от Бога», хотя сам герцог позволял себе употреблять в своих титулах формулу «Божьей милостью», что являлось привилегией исключительно королей.

Я хотела бы завершить свой рассказ о Бургундском дворе в трактате О. де Ля Марша наблюдением о дискурсе автора трактата. Он написан в форме рассказа и в «объяснительной» манере. Она продиктована исходным убеждением автора в том, что порядок при дворе подчинен принципам разумности и причинности **6. Поэтому описание статуса служителей хлеба и вина — объектов, связанных со священным культом, по мнению автора должно опережать описание службы стола светского суверена. Соответственно и статус этих служителей при дворе является более привилегированным, нежели в случае какой-то другой службы персоне принца.

Функциональная роль рациональной мотивации в трактате часто связана с попытками автора дистанцировать Бургундию от Франции. Например, автор трактата не упустил возможности подчеркнуть разницу в административной практике Бургундии с Францией: он провел сравнение с должностью канцлера, который в Бургундии занимал в отличие от Франции высокое положение первого чиновника Политического совета герцога. Самый «веселый» пример мотивации «особого» положения Бургундии, который дает О. де Ля Марш, касается его объяснений названия службы, связанной с вином. Главный чиновник и его 50 помощников, обслуживающих стол герцога вином (а двор по свидетельству автора выпивал более 1000 винных бочек в год, не считая праздников) назывались не«boutilliers», как во Франции, a «echansons». Интерес представляет не столько смысл самого утверждения, правдивость которого сомнительна, сколько развернутое объяснение, которое дает О. де Ля Марш этому обстоятельству. Он пишет, что термин «boutillier» больше подходит к службе в винных погребах, а не за столом принца, где он кушает прилюдно и должен быть «зеркалом добродетели и почетности». Вино, рассуждает автор, это лакомство «как никакое другое, в том числе мясо. Он вспоминает древних, которые радовались на пирах вину и эту радость выражали пением. Поэтому, заключает он, и служба вину должна носить имя echanson — от слов «пение» и «петь» (chanterie, chanter) **7

Предпринятый в статье анализ можно рассматривать в качестве первой попытки автора в разработке темы Бургундского двора в творчестве О. де Ля Марша. Он не исчерпал оценки двора как властного института, которую можно расширить и углубить путем изучения, в частности, данных того же трактата по этикету, являвшемуся важным средством репрезентации и конституирования власти.

Что касается поставленного в статье вопроса о степени продвинутости Бургундии по пути публично-правового оформления государственной системы, то полученный нами материал действительно свидетельствует об известном отставании институционного процесса от практической реализации планов автономного существования принципата или планов его территориального расширения. Было бы некорректным, однако, толковать отмеченное отставание только как показатель «феодальности» государственного управления в Бургундии. В данном случае это было бы преувеличением, поскольку опыт Бургундии как части французской монархии не являлся «чистым» экспериментом. Кроме того, дворцовое управление в свою очередь составляло только часть общей и довольно громоздкой системы.

Применительно к деятельности Бургундского двора как властного института речь должна идти скорее об исключительной ситуации, связанной с отсутствием в стране политического единства. Этот последний факт сам по себе мог явиться одним из источников слабости позиции бургундских герцогов.

Примечания:

1. Библиографическаяориентация: Huydts G. Le premier chambellan des ducs de Bourgogne // Mélanges d'Histoire offerts à H. Pirenne. T. 1.1926. P. 263-271; Stein H. La date de naissance d'Olivier de la Marche // Mélanges d'Histoire offerts à H. Pirenne. T. 2. P. 461-464; Huizinga J. L’État bourguignon, ses rapports avec la France et les origines d'une nationalité néerlandaise // Moyen Age. 1930. (I), 1931 (III); Richard J. Histoire de Bourgogne. Paris, 1957; Histoire de la Bourgogne sous la direction de J. Richard. Toulouse, 1978; Elias N. La société de cour. Paris, 1973 ; Leguai A. Les «Etats» princiers en France à la fin du Moyen Age. Annali délla Fondazione Italiana per la Storia Amministrativa. 4, 1967. P. 133-157; Clauzel D. Finances et politique à Lille pendant la périod bourguignonne. Dunkerque, 1982; Histoire des provinces fransaises du Nord / Sous la direction d'Alain Lottin; T. 2 par H. Platelle, D. Clauzel, 1989; Contamine Ph. La Bourgogne au XV siècle // Des pouvoirs en France 1300-1500. Paris, 1992; Le Banquet du Faisan. Arras, 1997; Caron M.-T., Clauzel D., Rauzier Y., Sommier M. La Cour des ducs de Bourgogne (1369-1477), consommation et redistribution // La cour comme institution économique / Sous la direction de Maurice Aymard, Marzio A. Romani. Paris, 1998; Scnerb B. L'État bourguignon 1363-1477. Paris, 1999.

**2 L'Estat de la Maison du duc Charles de Bourgongne dit le Hardiy // Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l'Histoire de France depuis le XIII siècle jusqu' à la fin du XVIII s. / Par Michaud et Poujoulat. Paris, 1836-1839. Vol. 3. P. 579-603.

**3 Ibid. P. 579 (2 col.), 580 (1-2 col.), 581 (1-2 col.), 603 (2 col.)

**4 Ibid. P. 582 (2 col.), 584 (1-2 col.), 590 (1 col.), 603 (1-2 col.)

**5 Ibid. P. 579 (1-2 col.)

**6 Ibid. P. 584 (1 col.)

**7 Ibid. P. 587 (1-2 col.)

БУРГУНДСКИЙ ДВОР... (начало)

Wed, 04 Jun 2008 15:55:42 GMT

Н. А. Хачатурян (Москва, МГУ)

БУРГУНДСКИЙ ДВОР И ЕГО ВЛАСТНЫЕ ФУНКЦИИ В ТРАКТАТЕ ОЛИВЬЕ ДЕ ЛЯ МАРША

Бургундский двор с конца XIV и особенно в XV веке занял исключительное место среди дворов могущественных европейских государей. Современники называли его сокровищем или жемчужиной Запада, будучи поражены его политическими амбициями, культом института рыцарства — одного из наиболее ярких знаков уходящего средневекового западноевропейского мира, роскошью придворной жизни, причудливостью и волшебством праздников. Признание современниками супрематии Бургундского двора выглядит достаточно парадоксально, если учесть, что он являлся политическим центром только герцогства, существующего в рамках французской монархии и не имевшего юридического статуса самостоятельного государства. Начало его возвышению было положено Карлом V, передавшим в 1363 г. своему младшему брату Филиппу герцогство Бургундию в апанаж. Жизни четырех герцогов Бургундии из Дома Валуа — Филиппа Храброго, Иоанна Бесстрашного, Филиппа Доброго и Карла Смелого, за отрезок времени чуть более одного столетия хватило на то, чтобы сделать убедительные шаги по пути превращения герцогства в самостоятельное государство. Наиболее впечатляющим из них была территориальная экспансия герцогства, земли которого составили два, по существу разорванных блока земель — вокруг герцогства Бургундии м графства Франш-Конте и вокруг Фландрии, куда со и половины XV в. стал перемещаться центр политической жизни. Буквально ворвавшись в уже более или менее сложившуюся систему западноевропейских государств, Бургундия неизбежно оказалась в сложных отношениях с соседями, особенно с Францией и Священной Римской империей. Кровь двойного убийства (в 1409г. — брата французского короля Людовика Орлеанского, организованного Иоанном Бесстрашным, тщетно пытавшимся оправдаться в общественном мнении ссылкой на заботу об общественном благе, и его собственная смерть, организованная окружением будущего Карла VII спустя 10 лет) — положила предел вмешательству Бургундского дома во внутренние дела Франции и сконцентрировавшему отныне свои усилия исключительно на достижении политической автономии. В планах воссоздания древнего государства Лотаря — Карла Смелого, претендовавшего на титул великого герцога Запада, посещали мечты о короне римского короля.

Не менее парадоксальным в случае с Бургундией было и то, что именно Франция помогла политическим притязаниям Бургундского дома, даровав апанаж без юридической оговорки его непременного возвращения королевскому домену в случае отсутствия наследника по мужской линии, передав герцогству в наследство систему французской государственной администрации, включая систему налогов, и, наконец, благодаря бессилию Карла VI, позволив герцогам Бургундским ощутить вкус королевской власти.

Таким образом, политические амбиции Бургундии не соответствовали реальному положению герцогства — только территориального принципата, обязанного вассальной присягой французскому королю. Инструментом стратегического значения на пути достижения этих притязаний стал Бургундский двор, структура, идеология и презентативная функция которого были направлены не только на демонстрацию власти и могущества, но их организацию и реализацию **1.

Среди современников, которые могли бы дать необходимую информацию, особое место занимает Оливье де Ля Mapш, личная судьба которого без остатка принадлежала Бургундскому двору, в то время как его творчество отразило наиболее существенные особенности придворной жизни.

Оливье де Ля Марш родился предположительно в 1422 г. в местечке Виллегодэн на Луаре в семье ротюрье. По протекции сеньора Гильома де Лурье мальчиком он попал ко двору герцога Бургундского в Шалоне, пройдя длинный путь службы от должности пажа Филиппа Доброго до мэтра Отеля в 1477 г. и затем главного мэтра Отеля (управляющего Бургундского дома), крупного чиновника, исполняющего дипломатические миссии, а также управленческие (чиновник местной администрации бальи, мэтр монеты) и военные (капитан крепостей) функции. Его восхождение по служебной лестнице сопровождалось ростом социального статуса. Он поднялся на первых порах до ранга оруженосца службы «рту и телу» (bouche et corps) герцога, слуги «хлеба и ножа» (ecuyer panetier, ecuyer trenchant) и наконец посвящением Филиппа Доброго стал рыцарем (chevalier), что открыло ему путь к высоким административным должностям. Он стойко пережил превратности Бургундского дома, связанные с гибелью Карла Смелого, и в отличие от Филиппа де Коммина не перешел на службу к Людовику XI. После нескольких месяцев тюрьмы, в доме Марии Бургундской и Максимилиана Австрийского он стал воспитателем юного Филиппа Красивого, родившегося в 1478 г. уже после смерти его деда Карла Смелого. Де Ля Марш умер в феврале 1502 г. в Брюсселе, отойдя от государственных и военных дел за несколько лет до своей кончины. В течение своей сознательной жизни и особенно на склоне ее О. де Ля Марш занимался литературной деятельностью, попробовав свои силы на стезе историка и поэта; он автор многочисленных рондо, баллад и поэм. Самую многочисленную группу его произведений объединяет тема, отражавшая одну из наиболее характерных особенностей Бургундского двора, стремившегося оживить уходящий институт рыцарства и его куртуазных идеалов. Бургундский двор, более чем какой-либо другой в Западной Европе, дал рождение тому, что исследователи называют «рыцарством поздней осени» (chevalerie d' arrière saison). Проекты крестовых походов, которые разрабатывались при дворе, организация в ноябре 1431 г. Ордена Золотого Руна (Toison d'or), объединившего в своих рядах аристократическую элиту, — все это были знаки приверженности Бургундии рыцарским традициям. К произведениям этой группы можно отнести трактаты, посвященные турнирам и поединкам, а также две поэмы в стихах на старофранцузском языке: «Chevalier delibéré» (1483 г.) — в которой судьбы Бургундского дома демонстрируют два рыцаря смерти, воплотивших Случай и Слабость. Поэма имела огромный успех, особенно в Испании; и вторая поэма, где перемежаются стихи на старофранцузском с латинской прозой «Debat de Cuidier et la Fortune».

Его третья большая поэма, написанная в 90-е годы, посвящена другому, тоже весьма острому вопросу о женщинах и нравах при дворе, реальная жизнь которого была далека от исповедуемых им идеалов куртуазной любви. Сам Карл Смелый, по утверждению современников, не мог служить примером их соблюдения. Выступивший как моралист, О. де Ля Марш в поэме «Parement et triomphe des dames» (Украшение и триумф дам), находчиво обыграв детали женской одежды, прославил женские добродетели — честь, честность, верность и смирение.

Институционная модель двора получила отражение частично в Мемуарах-Хронике О. де Ля Марша, охватившей события бургундской истории с 1435 по 1488 г. и особенно трактате «Estat de la Maison du due Charles de Bourgongne dit le Hardy» **2, о котором и пойдет речь в настоящей статье.

Трактат был написан в 1474 г. по просьбе Эдуарда IV, очевидно желавшего использовать опыт Бургундского двора, в свою очередь явившись результатом богатого опыта О. де Ля Марша: по его собственному признанию он «экспериментировал с фактами знатного Дома Бургундии в течение более 30 лет». Созданный как трактат по устройству Дома — его управлению и порядку в нем, этот труд является по существу политическим сочинением, резюмируя в первую очередь организацию и масштаб власти герцога. В структуре трактата О. де Ля Марш пытается четко разделить описание частной и публичной сферы жизни двора. В описании им двора в узком смысле слова, т. е. Отеля, который является основной сферой деятельности автора как его главного управляющего, он отнес службы домашней церкви (Капеллы), комнат герцога и четырех служб «телу и рту принца». Описание публичных функций двора он дает в разделах, посвященных юстиции, армии, финансам. Возможность по данным трактата оценить характер Бургундского двора в качестве властного института представляет особый интерес в качестве важного показателя уровня «государственности», которого достигла политическая организация герцогства. Любое политическое образование в своей эволюции может пройти путь от личностных форм власти суверена к ее институциональному и правовому оформлению. Средневековая государственность вырастает из феодальной курии как совета сеньора с прямыми вассалами, а также из органов «дворцового управления». Движение к государству Нового времени предполагает несколько непременных условий: отпочкование, выделение из сеньориальной курии отдельных ведомств и их автономизацию — в частности, их способность монопольно и во все полноте отправлять соответствующую функцию; вытеснение вассалъно-феодальных по природе служб — службой юридически образованных чиновников, оплачиваемых из государственной казны; наконец, сосредоточение властной функции курии в ее Политическом совете как центральном органе управления, где реализовалось личное участие государя во власти, главным образом власти направляющей и контролирующей. Этот процесс, обычно идущий эмпирическим путем, в Бургундии испытал на себе сильное влияние государственного аппарата Франции. Я имею в виду систему налогового и местного управления, контроль Парижского парламента над судебной палатой герцога (Grand Jours) и т. д.

В результате административных реформ уже в условиях фактической автономии принципата в нем действовали парламенты в Дижоне и Доле для обеих Бургундии, парламент в Малине для областей «de par deça» («по эту сторону»), т. е. для земель вокруг Фландрии, а также Палаты счетов в Дижоне и Лилле. Любопытно в этой связи оценить роль и функции двора как показателя развитости системы управления в принципате, претендующем на государственную самостоятельность. Смысл подобной оценки мы видим не в том, чтобы определить обоснованность или необоснованность политических притязаний Бургундии: опыт показывает, что система управления, как правило, отстает от решения вопросов территориального расширения или политический независимости. Постановка подобного вопроса корректна только в контексте соперничества Бургундии с Францией; ответ на него мог бы, на наш взгляд, послужить одним из объяснений конечной победы Франции. Я попытаюсь отметить некоторые наиболее существенные в этом плане моменты в информации Оливье де Ля Марша.

«Публичными» департаментами герцогского совета де Ля Марш называет департаменты юстиции, армии и финансов. **3 Описание первого из них — юстиции — оставляет впечатление повышенной активности ведомства, которая позволяет его считать не столько инстанцией для исключительных случаев (когда центральная власть «отзывает» дело из парламента или судит представителей элиты), сколько рабочей верховной инстанцией. Политический совет герцога имеет специальную палату, административную группу которой возглавляет канцлер. В ее состав входят епископ капеллы герцога, 4 шевалье – нотабля, 8 мэтров reqûestes, т. е. мэтров расследований судебных дел, возникающих в среде чиновников и в целом по апелляциям, 15 секретарей, судебные исполнители и некоторые другие чиновники этой службы. Палата заседала 2 раза в неделю — по пятницам и понедельникам, в присутствии принца, если он не был на войне, как замечает О. де Ля Марш, и членов Совета, т. е. принцев Бургундского дома, канцлера, главного метрдотеля, коннетабля, знатных пенсионариев, послов, шевалье Ордена Золотого Руна. В присутствии принца заседание обставлялось с большой торжественностью и роскошью, которые являлись предметом особой заботы Бургундского двора, руководствовавшегося принципом — «власть должна быть красивой». Зал заседаний украшали коврами и гербами бургундских герцогов, которые, как гербы принцев крови дома Валуа, несли изображение лилий. Соблюдался жесткий порядок расположения скамей вокруг богато украшенного герцогского кресла, а также места расположения в зале членов Совета, двух мэтров расследования и двух секретарей, которые должны были находиться около кресла герцога и, по замечанию автора трактата, на коленях; сзади герцога располагались его пажи и оруженосцы. У входа в помещение, напротив герцога, с жезлами в руках находились 15 человек военной охраны. Основной смысл судебного заседания в присутствии герцога Оливье де Ля Марш видел в возможности выслушать и подготовить решение всех просьб, обращенных к принцу, особенно просьб со стороны бедных и малых (des pauvres et des petits), которые смогли бы пожаловаться на богатых и великих и которые иным образом не могли приблизиться к герцогу. Любопытным аргументом в пользу нашего предположения о вполне «рабочем» назначении судебного департамента Совета служит упоминание автора о нововведении в сфере наказаний, связанное с именем Карла Смелого. Он нарушил вредную, по словам де Ля Марша, для Бургундии практику, когда преступника, совершившего преступление на территории обеих Бургундии, нельзя было преследовать во Фландрии и Брабанте, где он скрывался от наказания. Теперь специальный эмиссар герцога мог действовать по всей территории. Кстати, в помещениях Отеля имелась тюрьма.

Отмеченные факты с процедурой наказания и в целом работа судебного ведомства кажутся знаменательными, поскольку свидетельствуют, во-первых, о слабо унифицированной системе управления, которая, несомненно, могла служить источником общей политической слабости принципата. Во-вторых, они объясняют исключительную роль в этих условиях личной власти герцога и, следовательно, его Политического совета в объединении территорий. Последнее обстоятельство должно было побуждать публичные ведомства Бургундского двора брать на себя решение вопросов, выходящих за рамки «высокой политики» и относящихся в строгом смысле слова к компетенции исполнительного аппарата.

ПОРЯДКИ И БЕСПОРЯДКИ ПРИ ТИРОЛЬСКОМ ДВОРЕ... (окончание)

Tue, 27 May 2008 14:18:26 GMT

Судя по придворным распорядкам», непростыми были отношения Зигмунда не только с советниками, но и с его собственными незаконными детьми. **34 Тирольские сословия придерживались мнения, что содержание бесчисленных внебрачных сыновей князя (который, как выразился один современник, был «великим любителем женщин») слишком дорого обходится стране. «Придворный распорядок» 1488 г. называет поименно некоторых из этих молодых людей: «Йенбайн, Зигмунд, другой Зигмунд, Иероним, Конрад, Вильгельм, Клемент, Рудольф». **35. Старший из них, Йенбайн, уже и сам располагал двумя конями и 4 слугами; к тому времени он был уже женат и занимал должность капитана одного замка в Брейзгау.

Правовой статус этих отпрысков Зигмунда (по злой иронии судьбы так и не оставившего законного наследника) представлял собой, очевидно, проблему, что отразилось в одном из распорядков 1488 г, когда всех бастардов в духе не немецкой, а французской традиции вдруг начинали называть «герцогами». Возможно, это следует рассматривать как импульсивную попытку Зигмунда выбраться из стеснявших его политических обстоятельств. Если бы Зигмунду удалось легитимировать свое незаконное потомство, то вся политическая ситуация как внутри Тироля, так и вокруг него радикально изменилась бы. Как бы то ни было, но австрийский дом, согласно цитируемому «придворному распорядку», обогатился в мгновение ока сразу же на немалое число герцогов: «Йенбайн герцог, Зигмунд герцог, сын Квеснерши, Андрей герцог, Иероним герцог, Конрад герцог, Рудольф герцог». **36 Между тем были и другие кандидаты в герцоги. В отношении некоторых существовали сомнения, действительно ли они приходились детьми Зигмунду. Младенцев приносили ко двору их матери с утверждением, которое было, очевидно, труднее опровергнуть, чем подтвердить, что малютки происходят от герцога. **37 На естественный вопрос, что делать со всеми этими чадами, тот же «придворный распорядок» дает следующий ответ: «новых» детей следует отослать подальше от двора, распределить между княжескими подданными и снабдить скромными средствами к существованию. **38 Высказывалось также пожелание, чтобы эти отпрыски австрийского дома обучились какому-нибудь ремеслу или научились прислуживать то ли при инсбрукском дворе, то ли при дворах союзных князей... **39

Утонченные бургундцы, посетившие в 1469 г. двор тирольского князя, отнюдь не пришли в восторг от знакомства с тамошними застольными нравами. По всей видимости, и среди окружения князя (возможно, даже у его гофмейстера) постепенно возникло ощущение, что антураж княжеских пиршеств не вполне отвечает требованиям времени. Это чувство неудовлетворенности вылилось в конце концов в «Порядок усаживания при дворе», на котором не стоит даты, но который можно по ряду косвенных признаков отнести к 70-м годам. **40 Автор этого сочинения выстраивает концепцию княжеского застолья, беря при этом за образец какие-то чужие дворы, возможно, двор Карла Смелого. «Порядок» призван установить, «как каждый ест при дворе», хотя при том и не ставит целью улучшить саму манеру потребления пищи, некогда столь возмутившую бургундцев. В этом тексте речь идет прежде всего об организации трапезы, о, так сказать, сценической постановке этого действа. Читатель узнает в предлагаемом сценарии немало «стандартных» черт истинно «средневековых» пиров, как они описываются во многих современных источниках и в еще большем числе позднейших исторических сочинений.

Маршал ударяет своим жезлом в дверь и приказывает вносить кушанья. В полной тишине он выводит слуг, обслуживающих пирующих, из залы, чтобы затем ввести их назад на манер праздничной процессии, но теперь уже с полными блюдами. Все придворное общество ест вместе, в одной зале, но при этом оно строго разделено. За первым столом сидит, разумеется, сам князь и те «советники, гости, виднейшие из придворных, которые ему угодны». За следующим столом располагаются советники. «А если присутствуют достойные гости, которые, однако, не едят за княжеским столом, то их надо усаживать к ним [т. е. советникам]». Однако если таких гостей оказывается слишком много или же они таковы, что нет желания предоставлять им столь почетные места, то их сажают за следующий по рангу стол. Дальше усаживают рыцарей и самых достойных из придворных. Если их слишком много, то придется поставить еще стол или два. За следующим столом места предназначаются канцлеру, капелланам, исповеднику, канцелярским писцам, певчим и, как можно предположить по некоторым иным текстам, органисту. Если тут окажется слишком много народа, то канцлера можно пересадить к советникам или прочим достойным людям, писцов также распределить по другим столам в соответствии с достоинством каждого. Следующий «уровень» занят простыми придворными и слугами важных господ, например, советников. Затем приходит очередь стола для трубачей, флейтистов и иных музыкантов. Привратники должны (в полном соответствии с логикой) усесться за стол рядом с дверью вместе с княжескими гонцами. Вот только для скороходов автор почему-то не предусматривает собственных мест, а предоставляет маршалу самому распределить их.

За трапезой князю должны прислуживать «юные дворяне», прочим же высокопоставленным придворным следует отрядить по два слуги от каждого стола, чтобы они могли разносить еду, разливать вино и вообще помогать во всем, что окажется необходимым. Когда закончится собственно княжеская трапеза и цвет общества покинет залу, наступит очередь низшего придворного персонала приступить к еде; тогда же будут есть и те, кто был занят во время первой части трапезы: «юные дворяне», повара, трухзессы и сам маршал вместе с ними.

Хотя этот распорядок не сообщает историку ничего нежданного, для двора Зигмунда он был, очевидно, немалым новшеством. Не следует, однако, вслед за исследовательницей тирольского двора М. Ортвайн полагать, будто здесь речь идет об описании некоего реального и привычного порядка княжеского застолья. **41 Напротив, весь тон и характер документа свидетельствуют о том, что его автор предпринимает попытку ввести нечто принципиально новое по образцу «иных дворов». Выяснить, в чем же состояла революционность проекта, далеко не просто, уже хотя бы в силу привычности для историка рисуемой в нем картины.

Хотя дать вполне определенный ответ на вопрос о характере предлагаемых здесь «новаций» вряд ли возможно, есть тем не менее основания для некоторых предположений. Так, прежде всего при знакомстве с иными архивными документами (и «придворными распорядками» в первую очередь) выясняется, что даже само по себе обыкновение собираться в обеденное время всему двору в одном месте вовсе не было само собой разумеющимся. До составления упоминавшихся предложений (а скорее всего и после них) застолье в Инсбруке проходило не в одной «репрезентативной» зале, а в нескольких разных помещениях одновременно.

Строго говоря, один из документов призывает кормить «каждого» (а именно гофмейстера, советников и всех придворных) вместе, но, как выясняется тут же, не в парадной придворной зале, а на «половине слуг». **42 Но даже там мы не встретим всех придворных за обедом. Определенной категории лиц, например пушкарям, предоставлялось самостоятельно искать пропитание вне двора. **43 Последнее обстоятельство, кстати, не лишено серьезного методического значения для историка придворной жизни, постоянно страдающего от неполноты сохранившихся расписаний придворного штата. Самые «реалистические» списки такого рода — это как раз те, где отмечались лица, допущенные ко княжескому столу (или иным княжеским ресурсам). Однако теперь трудно сомневаться в том, что даже они не охватывают всего круга занятых при дворе лиц.

Возвращаясь к тирольским застольям, очевидно, что сотрудники канцелярии обедают не с прочими придворными «на половине слуг», а отдельно от них, потому что получают «в соответствии со старым обычаем» блюда не с кухни слуг, а с господской кухни. **44 То же самое относится и к сотрудникам «финансового ведомства», которые тоже едят отдельно в своей служебной комнате. **45 Слуги при конюшне не могут оставить лошадей без присмотра, а потому и они отсутствуют за пиршеством, получая возможность поесть лишь тогда, когда остальные уже накормлены. **46 А где же питается сам князь? Уж во всяком случае не в людской, со своими слугами. Он ест или один **47, или же с теми немногими из своих придворных, которые имеют право, пользуясь языком эпохи, «есть с серебра». Таким образом, придворное сообщество оказывается разбитым на несколько групп, рассредоточенных по разным замкнутым помещениям.

Организация такой трапезы, конечно же, включает в себя социальный момент, хотя и не столь четко выраженный, как в пересказывавшемся выше проекте: «пользователи» господской кухни отделены от пользователей кухни слуг, а среди последних соблюдается некая иерархия, поскольку говорится о разных столах. Однако репрезентативность приема пищи, подчинение этого занятия демонстрации княжеского могущества, «центричности» устройства придворного мирка и его обозримости князем — ничего этого нет. Что же тогда остается от «церемониальных планов» автора «порядка усаживания»? Как свидетельствует одна «реальная» инструкция, не так уж и много: «Затем вы должны сделать, чтобы слуги, которые прислуживают за столами, пошли бы за едой, взяли бы еду и все вместе принесли бы ее на половину слуг». **48

Если автора «революционного» прожекта организации застолья волновали прежде всего вопросы репрезентации и более четкого, чем в обычной придворной практике, социального разграничения придворного сообщества **49, то в других документах княжеская трапеза предстает в первую очередь со своей сугубо «материальной» стороны. Главное содержание здесь — это экономия княжеских ресурсов. Прежде всего, придворные «законодатели» из года в год не жалеют усилий для того, чтобы четко определить, кто имеет право кормиться за счет князя, — и тем самым отсечь всех остальных. Однако эта задача с трудом поддавалась решению: несмотря на все запреты прямо при дворе можно было встретить людей, которых придворные кормили, не имея на то разрешения. **50

Гипотетический «традиционный» княжеский двор реконструируется на основании Hofordnungen как центр широкого перераспределения и потребления продовольственных ресурсов, в котором участвуют не только сами придворные, но многие иные лица. «Новая» регламентация нацелена на то, чтобы резко сузить круг людей, имеющих доступ к этим ресурсам.

В обеденное время двор как бы переводился на осадное положение: «Мы желаем, чтобы, когда при дворе едят, все ворота на двор были бы заперты, а ключи доверены хаусгофмейстеру, который не должен никого ни впускать без особой необходимости, ни выпускать, ни позволять что-либо выносить». **51 В другом месте мы читаем: «На калитке, которая отделяет двор от церковного двора, следует сделать хороший запор, и когда протрубят к еде, эту калитку должно запереть, чтобы никто не мог ни войти через нее, ни выйти. Также и к другим воротам должно приставить надежного слугу. Ему не следует пропускать никого, кто бы не относился к числу придворных, или же к тем, про кого он знает, зачем они явились». **52 Запор на калитке в церковный двор напоминает о том, что звука трубы, дважды в день **53 раздававшегося над инсбрукским замком и сзывавшего на трапезу, с нетерпением ожидали не только придворные. Именно к этому времени у церкви и замка должны были собираться нищие. Авторы распорядков вполне четко отличают «чужих» нищих от, очевидно, каких-то «своих». Одному из придворных специально предписывалось (в полном соответствии с давней нормой гостеприимства относительно не приглашенных или вообще незнакомых гостей **54), чтобы никто из таких «чужих» не оставался вблизи замка более трех дней **55. Но три дня кряду даже «чужие» могли, очевидно, рассчитывать на пропитание у стен инсбрукского бурга.

К началу трапезы перед замком оказывались не только нищие, но и прочие представители пестрого «странствующего люда». «Раньше», в «традиционном» обществе, они, по-видимому, имели неплохие шансы получить местечко и еду где-нибудь «на половине слуг». В новую, «рационализированную» эпоху это вовсе не было само собой разумеющимся — теперь привратнику настоятельно предлагалось сначала выяснить у своего начальства, пропускать ли ему таких гостей или нет. Для того же, чтобы во второй раз принять участие в трапезе, человеку, не внесенному в списки гофмейстера, требовалось персональное разрешение князя. **56

Авторы «распорядков» пытаются установить контроль за потреблением едва ли не каждого куска съестного. Даже когда высокие члены финансового управления обедали в своем узком кругу, предписывалось следить, чтобы там не было никого лишнего и чтобы никто не выносил из комнаты еду. **57. Все, что не было съедено за столом, должно быть учтено и собрано. Если следовать установлениям Hofordnungen, ничто не должно было пропадать — головы съеденных животных или их внутренности, как и оставшиеся куски хлеба, следовало отдать бедным. Оставшееся вино нужно было слить в кувшины и снова предложить во время следующей трапезы. (Кстати, вино следовало охранять особо тщательно — ведь авторы «придворных распорядков» запрещают всякое его потребление между трапезами, за исключением некоторых случаев: в частности, когда советники или дворяне пожелают приветствовать поднесением вина каких-либо гостей, в особенности же «беременных женщин и прочих хворых людей».)

Если принимать требования «распорядков» всерьез, то создается впечатление, будто в Тироле каждую неделю пересчитывалось все на свете. Счетно-бюрократическое рвение явно движет рукой составителя очередного «распорядка». Оно выглядит явно преувеличенным, поскольку и при современном уровне бюрократизации и делопроизводства вряд ли можно достигнуть того уровня учета и контроля, который вроде бы задается тирольскими инструкциями. Авторы входят порой в мельчайшие детали и придумывают немалые ухищрения с целью экономии. Так, например, они требуют, чтобы корма в конюшне задавались не ранее того, как колокол пробьет три раза, чтобы княжеский овес получили кони только тех людей, что весь день присутствуют при дворе, а не тех, что уехали спозаранку. **58 Насколько эффективны были такие меры? Если от шталмейстера требуют, чтобы он не выдавал без особого разрешения коней из княжеской конюшни, свидетельствует ли это об успехе процесса «дисциплинирования» или же говорит только об обычном виде злоупотреблений? Усиленное подчеркивание контроля и отчетности, особый упор на всем, относящемся к экономии, создает впечатление, что составители «придворных распорядков» пытались несколько преувеличенными и не слишком реалистичными требованиями переломить существующий образ жизни и образ хозяйствования при княжеском дворе, перевести и тот и другой на «рациональные» рельсы. Уже сама по себе попытка заменить устный обычай введением письменных инструкций и распорядков является выражением того же стремления к реформированию двора (как и системы управления в целом). Однако не уменьшающиеся со временем прямые и косвенные указания на «стандартные» злоупотребления со стороны придворных заставляют всерьез задуматься над тем, насколько успешным было такое реформирование. Вместо того чтобы говорить о радикальной «модернизации» княжеского двора в XV в., уместнее, кажется, признать сосуществование на протяжении более или менее длительного времени и психологически глубоко укорененных элементов «традиционной» модели отношений, и элементов «рационального» новаторства. Вопрос о времени завершения перехода от одной модели придворной жизни к другой, менее личностной, более бюрократизированной и формализованной, а значит, и более «современной» остается тем самым открытым.

ПОРЯДКИ И БЕСПОРЯДКИ ПРИ ТИРОЛЬСКОМ ДВОРЕ... (начало)

Tue, 27 May 2008 14:17:38 GMT

М. А. Бойцов (Москва, МГУ)

ПОРЯДКИ И БЕСПОРЯДКИ ПРИ ДВОРЕ ГРАФА ТИРОЛЬСКОГО

В Тирольском земельном архиве (г. Инсбрук) сохранились средневековые служебные инструкции для обладателей придворных должностей, а также всевозможные «правила» придворной жизни и «журналы», куда заносились имена принятых ко двору лиц с указанием положенных им окладов или же где перечислялось, кто имеет право на тот или иной вид довольствия при тирольском дворе. Все эти виды документации, несмотря на их разнородность, обычно объединяются историками одним понятием — Hofordnungen, которое можно передать как «придворные распорядки» **1. Тирольская коллекция «придворных распорядков» оказывается одной из самых ранних и полных в землях немецкого языка. Если для каждого из подавляющего большинства крупных и мелких, церковных и светских княжеств Центральной Европы можно лишь с трудом указать на один или два сохранившихся текста такого рода, которые были бы старше XVI в., то в Тироле «придворные распорядки» второй половины XV в. — совсем не редкость. С учетом всех редакций и «черновиков» их можно насчитать около двух десятков, а может, и больше. Самый же первый из дошедших нас тирольских документов такого рода относится приблизительно к 1431 г. **2 Более ранних памятников сходного типа в пределах германских земель выявлено немного (Бавария, Клеве и некоторые др.).

Наличие в Инсбруке (и отчасти в Вене) впечатляющего по возрасту и объему собрания Hofordnungen вряд ли объясняется только сравнительно благоприятной судьбой тирольских архивов. Немалую роль в возникновении и «откладывании» целого пласта таких документов должна была сыграть определенная институциональная «прогрессивность» тирольского двора, вынужденного раньше многих его германских соседей перенимать новые для XV в. формы организации внутренней жизни, а вместе с ними и соответствующие типы делопроизводства. «Прогрессивности» инсбрукского княжества во многом способствовало его выгодное расположение на важнейшей дороге из Венеции на Север Европы т. е., на одном из тех путей, по которым, как известно, не только перемещались товары, но и распространялись всевозможные социальные инновации. На протяжении XIV —XV вв. такие инновации, похоже, существенно меняли, в частности, и традиционные формы придворной жизни. Наиболее яркие примеры успешного приспособления к общей «монетаризации» хозяйства и «юридизации» управления представляют в XV в., конечно же, дворы итальянских государей. К северу от Альп — в «запаздывающей» части Европы — такой пример был пока, кажется, только один — двор герцогов Бургундских. Тирольские князья на протяжении второй половины XV в. состояли в оживленных контактах как с Италией, так и с Бургундией, хотя связи эти отнюдь не всегда отличались особой дружественностью и теплотой. Впрочем, не менее существенным, чем внешние импульсы, для возможной «модернизации» тирольского двора было и то, что Тироль обладал довольно развитым собственным денежным хозяйством, опирающимся прежде всего как на хорошо поставленное горное дело, так и на систему пошлин. Относительное благополучие страны — главное условие для более или менее успешной «перестройки» княжеского двора (а наряду с ним и всей системы управления). Ведь хроническое и к тому же нарастающее «высыхание» по всей Европе традиционных, привычных для средневековых государей, источников средств (дававшее так много импульсов к структурным изменениям в системах властвования на протяжении XIV —XV вв.) сопровождалось аккумуляцией денежных масс в то же самое время в «новых» общественных секторах. «Дотянуться» до них — в этом состояла насущная задача власти...

Тирольские «придворные распорядки» до сих пор использовались историками удивительно редко и несистематично — них брали иногда те или иные конкретные иллюстративные детали, даже не пытаясь приступить к комплексному рассмотрению того богатого материала по «устройству и функционированию позднесредневекового двора, что в них содержится. Собственно говоря, не разработана должным образом и методика работы с Hofordnungen: историки часто попросту воспроизводят содержащиеся в них данные. Более высокий уровень работы с этими источниками представляют собой попытки «социографического анализа» того или иного двора, например, на основе списков придворного штата и размеров положенного включенным в них людям жалованья **3. Между тем особая прелесть инсбрукских материалов состоит, как думается, в том, что они дают историку редкую возможность уловить переход от одного — более патриархального — способа властвования, управления и репрезентации к другому, «модернизированному». Они же передают, как представляется, и те организационные и психологические трудности, с которыми такой переход был для современников связан. Переломность отраженной в тирольских материалах ситуации удается ощутить не в последнюю очередь потому, что многие из этих текстов несут на себе отпечаток то скрытого, то явного конфликта между государем — графом Тирольским, герцогом (с 1477 г. эрцгерцогом Австрийским) Зигмундом (1427 — 1496), — с одной стороны, и влиятельными группировками местной знати — с другой.

Собственно уже самые ранние «придворные распорядки» Зигмунда — середины 60-х гг. — очевидно должны были служить ограничению численности придворного штата и экономии средств. В более поздних эта цель формулируется эксплицитно от имени князя и в форме фактического обязательства, которое он на себя берет. То скрытый, то явный нажим будет оказываться на Зигмунда и дальше, пока в 1487 г. сословия Тироля (под руководством той же местной знати), возмущенные «расточительностью» своего князя, не организуют «общий совет», который вырвет из рук Зигмунда значительную часть его властных функций. Экономическая необходимость заставляет сословия ставить пределы княжескому произволу, что, естественно, не встречает понимания и одобрения со стороны государя. В обязательствах, которые Зигмунду на протяжении примерно двух десятилетий приходится «добровольно» принимать на себя в разных Hofordnungen, угадывается и ход идущей подспудно борьбы, и характер тех унаследованных от предшественников порядков, которые для Зигмунда были безусловно естественны, но от которых ему теперь под внешним нажимом приходилось скрепя сердце отказываться. (При первой же возможности он с явным удовольствием выходил из навязываемого ему «режима экономии».) «Идеалы властвования», присущие Зигмунду, могут быть вычитаны из «придворных распорядков» его времени. Выглядят они, действительно, довольно патриархально.

В центре маленького придворного мирка должен быть, безусловно, князь и только князь, чьи желания не могут быть ограничиваемы никем посторонним. Княжеская воля, надо полагать, и действительно должна была исстари являться здесь главным и единственным законом, по крайней мере постольку, поскольку не противоречила основным «обычаям земли». Последние, впрочем, вряд ли существенно затрагивали отношения государя с его непосредственным придворным окружением. В славные былые времена князь мог всецело по собственному разумению принимать кого угодно к себе на службу, выписывать, кому пожелает, «пансион» или же пожизненную ренту **4. Он имел обыкновение награждать придворных лично, из собственных рук, и, надо полагать, с истинно княжеской щедростью **5. Во всяком случае он не скупился и на столь дорогие подарки, какими были ездовые кони **6 . Быть приближенным к особе государя означало получать дополнительные средства и выгоды, сверх официально положенного жалования **7. Если княжеская щедрость приводила к нехватке денег в казне, государь свободно обращался за ссудами к немецким и итальянским купцам **8 или закладывал свои владения — повсеместно распространенный в ту эпоху способ пополнения казны. Тирольский граф (как, скорее всего, и кто-то из приближенных от его имени) имел обыкновение составлять и отсылать важные деловые письма (в том числе, судя по контексту, и заемные)- не только не обсуждая их с советниками, но даже без должной регистрации в собственной канцелярии **9.

Во всем, чего не касалась ежеминутно переменчивая воля князя, жизнь тирольских придворных могла быть не слишком скованной и даже довольно вольготной уже хотя бы потому, что, оказывается, в «старой» модели двора не было предусмотрено особого поста для лица, специально следящего за порядком при дворе. Конечно, должность гофмейстера была издавна известна в Тироле, но к XV в. она стала чем-то вроде рудимента давно ушедшей в прошлое — еще классически «феодальной» — системы управления. Теперь она превратила в почетный наследственный титул, обладание которым не связывалось с надзором за придворной рутиной. **10

Судя по некоторым прямым и косвенным признакам определенный дисциплинарный надзор за придворной жизнью в Тироле (как, кстати, и в других германских землях) должен был осуществлять маршал. Его компетенции и власти в интересующее нас время, однако, не хватало, поскольку в Hofordnungenсодержатся жалобы на отсутствие «разумного мудрого человека», который держал бы все при дворе под своим контролем. **11 «Традиционная» система должна была ориентироваться во многом, если не во всем, на личность князя — именно ему надлежало наблюдать и направлять придворную жизнь, опираясь не столько на какие-либо сформулированные правила, сколько на традицию, а еще более на собственное разумение. То, что мы знаем о личности Зигмунда, позволяет предполагать, что его повседневный контроль не мог быть слишком систематическим: от него скорее можно было ожидать внезапных импульсивных и радикальных решений, продиктованных сиюминутным настроением. Соответственно он вряд ли мог заменить «разумного мудрого человека». Впрочем, и безотносительно к особенностям личности тирольского графа стремление обзавестись неким «руководителем двора», не идентичным князю, было вполне в русле общего движения в XV в. в направлении дифференциации различных управленческих функций и о формализованного (а не индивидуально-личностного) регламентирования.

В конце концов в медленно «модернизирующемся» Инсбруке было решено ввести новую должность — «хаусгофмейстера», что, судя по некоторым намекам, вызвало ревность со стороны маршала **12. Появление нового высокого придворного начальника фактически означало вычленение из неопределенно широких полномочий государя функции внутридворцового управления в качестве самостоятельной и начало ее институционализации.

В «традиционалистском» придворном мирке формальная придворная иерархия, судя по всему, значила меньше, чем при «модернизированном» дворе. «Раньше» близость к персоне князя означала обладание влиянием, выходящим далеко за рамки собственно должностной компетенции. Намек на это содержится в попытках регламентировать передачу Зигмунду так называемых «суппликаций», т. е. прошений. В добрые старые времена каждый, кто был приближен к особе государя, похоже, позволял себе принимать такие прошения и затем передавать их князю. Такая передача могла сопровождаться благожелательным для просителя комментарием. Время для нее также играло роль: при хорошем расположении духа государя у просьбы было больше шансов быть принятой благосклонно... Из всего этого следует, что все такие, казалось бы, просто скромные посредники между подданными и их государем должны были являться весьма уважаемыми людьми в тирольском обществе. В одном позднем «порядке» от имени Зигмунда называются некоторые из «посредников»: «наши камергеры, трухзессы, камеркнехты, привратники и иные, кто отряжен к нашей особе, не должны принимать никаких суппликаций». **13 Цель этого установления ясна — формализовать рассмотрение прошений, проводя их сначала через «компетентный» совет и лишь после этого предоставляя на утверждение князю. Правда, отношения с таким навязанным тирольским дворянством советом у Зигмунда складывались, кажется, не самым лучшим образом, несмотря даже на все то смирение, которое по определению было положено проявлять благочестивому христианскому государю. (Зигмунд всегда считался весьма благочестивым, и наверное справедливо. на Великий пост все от князя до последнего слуги должны ли исповедоваться **14, при дворе постоянно находилось от двух до четырех капелланов, и Зигмунд никогда не отправлялся в какую-нибудь поездку, не захватив с собой одного из них **15; ежедневно в 5 часов при дворе пели мессу **16.)

Прежде всего тирольский князь не привык, очевидно, видеть принципиальную разницу между своими советниками и прочей придворной челядью. Во всяком случае он предписывал им всем столоваться вместе в людской, и блюда для советников готовились не на господской кухне, а на кухне слуг. «Приказывать» же членам совета имел право, по мнению князя, даже тот самый, недавно назначенный хаусгофмейстер. **17 Когда в тексте видишь, с какой настойчивостью князю рекомендуется «держать с этих пор при дворе четырех достойных разумных советников» **18, трудно отделаться от впечатления, что раньше их число было меньшим. Очевидно, Зигмунд не был убежден в том, что он вообще нуждается в каких-то профессиональных советниках-специалистах, помимо своих обычных придворных. Для старого стиля дворцового управления князю было более чем естественно полагать, что ему самому следует лично выносить суждения и принимать решения. В наступающую новую эпоху — ученых юристов, подобные княжеские импровизации становились чреваты серьезными неприятностями. Приближенным приходилось объяснять Зигмунду, что в нынешние времена нужно иметь при дворе по крайней мере одного ученого юриста. В чуть более поздних «распорядках» настоятельно рекомендуется брать на службу уже двух докторов права.

Гофмейстер должен был следить за тем, чтобы советники начинали свою работу в 6 утра, сразу же после мессы, а не затягивали свое появление в комнате заседаний, как они, похоже, были склонны **19. Между 8 и 12 часами членам совета разрешалось сделать перерыв, когда они могли поесть. Далее им предстояло вновь вернуться к насущным государственным делам вплоть до 16 часов. **20

Однако тот новый совет, который тирольские сословия навязали своему князю из-за его якобы расточительности и который фактически претендовал на значительную часть правительственных полномочий, не был тих и смирен. Прежде всего он стал претендовать на совершенно особое положение по сравнению с традиционными княжескими органами управления. Это выразились, в частности, в том, что новые советники потребовали себе отдельную «комнатку» при дворе, причем такую, чтобы им можно было бы оттуда при необходимости легко вступать в контакт с самим князем («старые» советники, очевидно, были лишены такой возможности). «Новые» не желали и заседать вместе со «старыми», более того, они запретили кому бы то ни было переступать порог их «комнатки» без специального приглашения. **21 Правительственные дела должны оставаться в тайне — это положение в той или иной форме часто повторяется в «Распорядках», но теперь именно оно становится одним из обоснований институционального отграничения нового типа княжеского совета.

Разумеется, князю не запрещалось участвовать в заседаниях «его» совета, но похоже, что он и сам не очень к этому стремился. Во всяком случае анонимный автор одного из «распорядков» велеречиво старается убедить Зигмунда, что вовсе не бесполезно знакомиться с мнениями его советников. **22 Зигмунд тем не менее явно предпочитает довольствоваться устными докладами о проделанной его помощниками (а отчасти и конкурентами в деле управления страной) работе. И тут, очевидно, весьма многое зависело от того, кто именно делал такой доклад князю. Случалось, что кто-либо из близких к Зигмунду членов совета в своем докладе искажал, по мнению большинства, характер обсуждения и принятых в результате его решений. Вследствие одного из таких «неточных» докладов дело дошло до весьма серьезных трений между советом и князем. Чтобы не допускать подобного впредь, было решено, что постановления совета до сведения князя будет доносить официальная делегация из двух членов совета и его секретаря. **23

Несмотря на то, что все члены совета не являлись вполне новыми и незнакомыми Зигмунду людьми, отношения князя с ними особой теплотой не отличались. Когда в «распорядках» (в частности, 1482 г.) Зигмунду весьма настоятельно «рекомендуется» милостиво принимать слова, советы и действия своих советников, выслушивать их вопросы и суждения, то это не цитата из какого-нибудь «княжеского зерцала», а результат неприятных личных впечатлений автора (или авторов) документа. Если верить тексту, Зигмунд неоднократно «нападал на своих советников со строгими, немилостивыми и угрожающими словами». Это якобы и очень смущало, и пугало советников. После такого им становилось попросту страшно идти к князю, «как это имело место и на сегодняшнем собрании», — записывает один из участников эпизода, очевидно еще находящийся в некотором шоке от общения с разгневанным Зигмундом. **24. В несколько «гипнотизирующем» тоне автор текста как бы уговаривает князя: «Его милость должен испытывать самое доброе доверие к этим советникам... И если советники его милости почувствуют таковую милость, в них проснется большое доброе желание с радостью и удовольствием служить его милости». **23

Вся стилистика текста, впрочем, поневоле заставляет задаться вопросом — кто здесь, собственно, действительно страдательная сторона: жалующиеся на своего князя советники или же сам князь. Тон этого документа (как и некоторых иных) представляется более уместным в общении с ребенком или тяжело больным человеком, но не с государем. Поневоле создается впечатление, что мнение Зигмунда вовсе не было самым весомым при новой организации тирольского «правительства». Конечно, он и теперь мог «напугать» своих советников, но зато явно не был в состоянии кого-либо из них сместить и прогнать с глаз долой, как ему, похоже, не раз сильно хотелось.

В исторической литературе часто констатируется быстрая интеллектуальная деградация Зигмунда, говорится чуть ли не о безумии, в которое он якобы впал с возрастом (кстати говоря, вовсе не столь уж и преклонным). Такое представление об этом князе, действительно отличавшемся импульсивностью и не обладавшем особыми политическими талантами, сложилось на самом деле весьма давно и, что существенно, всецело в русле официальной габсбургской трактовки истории своего рода. Действительно, что еще, если не слабоумие, могло привести князя из дома Габсбургов к мысли передать собственные богатейшие владения старинным соперникам австрийского дома – баварским Виттельсбахам? А именно на это оказался в конце концов готовым пойти Зигмунд, за что по сути дела и был принужден к отречению в пользу племянника — Максимилиана. Попробуем в свете материалов «придворных распорядков» внимательнее разобраться с характером «безумия» тирольского эрцгерцога.

Считается, что припадки «мании преследования» стали донимать Зигмунда с 1477 г., когда земли его дяди, императора Фридриха III, внезапно оказались захвачены венгерским королем Матьяшем Корвином. Фридрих очутился без собственных наследственных владений, что дало повод Зигмунду всерьез опасаться, будто Фридрих как старший в роде и глава дома Габсбургов под каким-либо предлогом сместит его и сам сядет на княжеский престол в богатом Тироле. Хотя Зигмунд говаривал тогда, что боится превратиться из-за интриг дяди в отстраненного от власти «пенсионера», он, судя по его нервозности, опасался и худшего. С родственниками Фридриха, которые были ему не слишком удобны, случались странные истории: в 1457 г. внезапно скончался его двоюродный племянник Владислав, оставив Фридриху III короны Чехии и Венгрии, а в 1466 г. при не менее загадочных обстоятельствах умер брат и вместе с тем опаснейший враг императора Альбрехт VI. В обоих случаях молва упорно говорила об отравлениях. Последние дни Альбрехта VI были известны Зигмунду в мельчайших деталях, поскольку при его дворе оказалось довереннейшее лицо покойного — некто Ханс Хиршман. **26 Из рассказов Хиршмана вполне уместно было сделать вывод, что император Фридрих III, не слишком убедительный на поле брани, не остановится перед тайным убийством кого угодно ради достижения своих целей. Если он не пощадил даже родного брата, то племяннику — Зигмунду — тем менее можно рассчитывать на милосердие, если он встанет на пути императора. Но как уже говорилось, в 1477 г. Зигмунд как раз и оказался на этом самом пути...

Судя по сохранившимся «распорядкам», Зигмунд самое позднее с 1482 г. фактически оттеснен своими «высшими советниками» от выполнения многих правительственных функций. В этом совете были представлены разные группировки тирольской знати, но доминировали безусловно представители «австрийской партии» или, говоря проще, сторонники Фридриха III. Мы видели, что уже в 1482 г. гнев Зигмунда против кого-то из этих людей бессилен — кроме «страха» он не может вызвать никаких последствий. Легко можно себе представить, насколько неуютно должен был чувствовать себя Зигмунд в обществе этих людей, оттесняющих его от власти, и возможно, уже готовящих яд, чтобы пустить его в ход как только этого пожелает император. В действительности вряд ли кто-либо вынашивал серьезные планы отравления Зигмунда, но эрцгерцогу достаточно было тех ужасов, которые он знал (или думал, что знал) о своем дяде, чтобы каждую минуту опасаться худшего.

У кого князь мог найти опору внутри страны против этих опасных людей, если не у относительно слабой «баварской партии»? Опасность (подлинная или воображаемая — в данном случае не так уж и важно), исходившая от тех «людей императора», что окружали Зигмунда в его собственной резиденции, может объяснить многие из политических импровизаций последних лет его правления, такие как неожиданная женитьба в надежде все-таки обрести законное потомство или же необычайно тесный союз с баварским герцогом. Конечно, нельзя исключать, что с возрастом Зигмунд, действительно, стал слаб умом, но его политические шаги, как представляется, об этом не свидетельствуют.

Теперь нас не будет удивлять то явное взаимное недоверие и недовольство, что определяет, судя по «придворным распорядкам», отношения между князем и его советниками. Конечно, официально советники торжественно обещают Зигмунду хранить ему верность до самой смерти, сообщать обо всех своих решениях и тотчас же докладывать, если им в поездках по стране попадутся доказательства того, что кто-то в чем-то налгал князю. **27 И тем не менее верные советники боятся, причем отнюдь не только беспочвенного гнева своего государя. Они слишком хорошо знают, что «кто-то» в состоянии рассказать князю нечто, крайне неприятное для отдельных членов совета и для всего совета в целом. Если подобное случится, Зигмунд, по их мнению, не должен скрывать в молчании свое неудовольствие (реакция, лучше многого иного показываю насколько князь, в сущности, не свободен в своих поступках). Государю, оказывается, следует «открыть» заинтересованному лицу, в чем дело, и в открытую потребовать от него объяснений. Советники, впрочем, не исключают, что и им тоже станет известно «что-либо ужасное» о князе, и обещают также от него этого не таить. **28 Больше, чем такого «оговора», советники боятся, пожалуй, только того, что Зигмунду удастся расколоть их ряды. Они требуют, чтобы князь не поддерживал никакой «партии» среди них и не провоцировал «несогласия» в их среде. **29

Стоит заметить, что и в самом совете было достаточно внутренних проблем. Самая большая из них была обозначена уже в «распорядке» 1466 г., но так и не утратила своей актуальности — это подкуп. От советников постоянно и с немалым нажимом требовали, чтобы они не принимали подарков ни от кого при дворе. **30 (Кстати, среди потенциальных взяткодателей имплицитно подразумевались и женщины.) В требованиях о том, чтобы никто из советников не сообщал князю «из зависти или пристрастия» о плохих поступках своего коллеги **31, также угадывается, что подобная практика не была вполне чужда инсбрукскому двору. За серьезные проступки теоретически предполагалось удаление провинившегося от двора. Однако весьма сомнительно, чтобы Зигмунд был в состоянии потребовать этого от подозрительных ему советников. Иначе он не обращался бы к ландтагу в 1490 г. и позже к Максимилиану с упреками в адрес «своих» советников, а просто прогнал бы их в подходящий момент.

Грех гневливости был свойствен не только князю, но и членам совета. **32 Точно так же и недоверие окрашивало отношения не только между князем и советом, но и советников между собой. Им особенно приходилось следить за тем, чтобы никто из них не улучшил свои позиции за счет других. В теории от советников требовалось (причем и в старейших распорядках), чтобы они не пристраивали своих любимчиков ко двору и тем самым не расширяли бы там свою клиентелу. **33 На практике это требование было столь же тяжело выполнить, как и другое — чтобы советники оставались «надпартийными» и преследовали в своих действиях исключительно интересы князя. Слишком хорошо известно о драматической борьбе партий разных политических ориентаций именно при дворе Зигмунда.

ДИНАСТИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ ПИРЕНЕЙСКОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Tue, 27 May 2008 13:56:06 GMT

О. И. Варьяш (Москва, ИВИ РАН)

ДВОР И ДИНАСТИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ ПИРЕНЕЙСКОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда. / Под ред. Н.А. Хачатурян. Вып. 1. – М., СПб: Алетейя, 2001. – 352 с. С. 81 - 92.

Конец правления блестящего эрудита, законодателя, историка, поэта Альфонсо X, короля Кастилии, правления, в котором было много и успехов, и неудач, был омрачен затяжной распрей с сыном, будущим Санчо IV, которая переросла в вооруженное противостояние. Это был далеко не единственный случай конфликта между правящим монархом и наследником трона на Пиренеях в XII —XIV вв.

Чтобы понять, чем именно они были обусловлены там и тогда, необходимо сказать хотя бы несколько слов о том, что происходило в это время в сфере государственности.

На протяжении X —XIII вв. в государственных образованиях Пиренейского полуострова, охватывавших его север и северо-запад (Леон, Кастилия, Астурия, Галисия, Португалия), постепенно происходит смена принципов монархии. До X в. еще была жива традиция, восходящая к вестготским представлениям о королевской власти, пусть и в трансформированном виде — считалось, что король избирается всем народом готов, в качестве представителей которого выступали члены знатных родов; монархи. как правило, выбирались из одного рода, по обычаю — из рода первого астурийского короля Пелайо. В X в. от выборной монархии стали переходить к наследственной, хотя это не получило законодательного оформления, а существовало в виде обычной, принятой практики. Следующее столетие закрепило эту тенденцию. Согласно историографической традиции, начиная с правления Фернандо I, пиренейские государи стали назначать наследника. Предполагалось, что все зависело от воли монарха (как это было присуще наваррской традиции), но постепенно сложился обычай передавать бразды правления в руки старшего сына, в случае его смерти — следующему ребенку и т. д.; при отсутствии сыновей трон мог перейти и в рук дочери. **1 К этому следует присовокупить изменения в понимании прав распоряжения королевством, которое все больше воспринимается как патримоний, что нашло свое выражение в разделах королевства между детьми — факт, неоднократно повторявшийся в XI — XIII вв. Другой фактор нестабильности в это время — существование королевских бастардов, как правило, располагавших благоволением отцов, высокими постами и большой властью.

Попытку упорядочить наследование и закрепить это законодательно предпринял Альфонсо X в Семи Партидах. Согласно Второму закону XV титула Второй партиды, престол наследовался по прямой линии, т. е. старшим сыном или дочерью, а в случае смерти наследника при наличии у него сына (дочери) — этим последним **2. Однако мы знаем, что Партиды имели долгое время лишь теоретическое значение. Эта незавершенность и незакрепленность принципа наследования была одной из причин династических конфликтов, не только в XI —XII, но и позже, в XIII —XIV вв. Особенно длительными и тяжелыми на рубеже этих двух столетий были распри Альфонсо X и его сына Санчо, о чем уже упоминалось, и Диниша Португальского и его сына Афонсу. Причины этих столкновений были различны. Альфонсо потерял своего старшего сына и во изменение собственного решения, зафиксированного в Партидах, был принужден передать трон второму сыну, Санчо; но при этом часть земель королевства, следуя скорее старинной традиции, а не духу и букве Партид, он пожаловал своему внуку от первого сына; в сочетании с другими внутриполитическими факторами это деяние Альфонсо вызвало сопротивление Санчо и недовольство знати, из чего и возникли междоусобные столкновения. В истории Диниша поводом для неудовольствия наследника трона Афонсу стало положение при короле и в целом в королевстве Афонсу Саншеса —-бастарда и первенца Диниша, располагавшего его благосклонностью, высокими должностями и большой властью, что заставило законного сына опасаться за будущее — свое и королевства — и потребовать удаления бастарда от трона; несогласие Диниша с его притязаниями вызвало вооруженный мятеж Афонсу.

Несмотря на различия в причинах конфликтов и в обстоятельствах, их сопровождавших, в них много общего. И там, и спор разгорелся вокруг престолонаследия в широком смысле слова. В обоих случаях значительная роль принадлежала королевам; в обоих случаях в события пытался вмешаться римский папа. И там, и там для королей и претендентов на престол была важна позиция кортесов. Более того, Альфонсо и Санчо воспользовались в своей борьбе возникшими в стране в этой экстремальной ситуации эрмандадами — объединениями городов и знати, а Диниш обратился с посланием и к «народу» своей «столицы», Лиссабона, в котором обвинял сына и оправдывал свои действия. **3

Документы и хроники донесли до нас отношение к конфликтам разных людей — архиепископов, военачальников. Но, пожалуй, мы ничего не сможем сказать о позиции двора — двора как организма, как целостности.

Для нас это тем более интересно и важно, что историографическая традиция накрепко связывает с именами Альфонсо X и Диниша представление о существовании двора и придворной культуры. **4 Оба эти государя тяготели к сильной королевской власти, относительной централизации королевства и в то же время к ее репрезентации через формы придворной культуры. Как же выглядел с формальной точки зрения пиренейский двор к середине XIII в.?

И кастильские, и португальские короли в этот период, так же, как и раньше, и двумя столетиями позже, продолжали вести «кочевой» образ жизни. У каждого из монархов могли быть свои предпочтения среди «королевских» городов — Альфонсо X особенно любил Севилью; в Португалии с правления Афонса III Лиссабон стягивает в свое пространство многие государственные учреждения; но в любом случае государь и его окружение круглый год передвигаются по стране: в мирные годы их путь более или менее регулярен, в тяжелые или смутные — зависит от обстоятельств. Королевские итинерарии этого времени рисуют картину постоянной смены места обитания и состава тех, кто окружал государя.

На основании документов исследователи причисляют к двору в это время членов королевской семьи, магнатов, светских и церковных, которые живут при короле и играют роль его советников, и других, лишь время от времени прибывавших ко двору, официалов двора (знаменосец, канцлер, нотарий, писцы, майордом и др.), вассалов, составлявших королевскую дружину, наконец, законоведов, могущих участвовать и в королевском суде. **5 При дворе обретались хронисты и переводчики, поэты и музыканты, учителя и просители.

По косвенным признакам, по составу свидетелей, адресатов жалованных грамот и другим подобным сведениям, отраженным в документах, мы можем составить представление о постоянстве круга лиц, пребывавших при короле, их функциях и степени близости к монарху. Тем не менее они не дают возможности судить о том, воспринимался ли двор и извне, и изнутри не просто как совокупность должностных лиц короля, а как единый организм. Хроники, по которым мы во многом восстанавливаем событийную канву конфликтов, относятся к более позднему времени, чем описываемые ими династические столкновения: историю отношений кастильского короля со своим сыном рассказывают хроники правлений Альфонсо X, Санчо IV и Фернандо IV — почти современные, но все же середины XIV в., приписываемые Фернану Санчесу де Товар; нарративные памятники XIV в. очень скупо сообщают о раздорах в португальской королевской семье, а основные данные мы черпаем из хроник XV в.

Однако у нас есть одно любопытное свидетельство, оставленное «рукой» самого пострадавшего в этих конфликтах — Альфонсо X: это его «Всеобщая хроника Испании». Разумеется, она не рассказывает и не могла рассказать о событиях конца правления Мудрого короля. Но в ней есть интересный эпизод, в какой-то степени могущий быть проецированным на два позднейших конфликта. Речь идет о событиях второй половины XI в. (отстоящих таким образом почти на 200 лет от времени создания хроники) — знаменитой, восславленной многими романсами осаде Саморы. Суть этих событий в следующем.

Фернандо I умер в 1065 г., по обычаю разделив свое королевство между детьми — тремя сыновьями и двумя дочерьми. Старший сын, Санчо I, получил кастильский престол, Альфонсо (будущий Альфонсо VI) — леонский, Гарсия — галисийский; Уррака стала владелицей города Саморы, а Эльвира — города Торо. Через некоторое время после воцарения Санчо решил объединить королевство вновь. Гарсия и Альфонсо оказались в изгнании, Эльвира покорилась брату, только Уррака в неприступной крепости Саморы оказала Санчо сопротивление. Хроника так передает ее слова посланному королем Санчо Сиду: «Она сказала Сиду; "Сид, вот ты услышал то, что сказал мне мой верный совет Саморы, и с ним согласны все. А потому идите и скажите моему брату, что прежде чем я умру вместе с [жителями] Саморы и они со мной, мы никогда не отдадим ему город, ни в обмен, ни за вознаграждение"».**6 После долгой осады, когда в Саморе стала ощущаться нехватка продовольствия и возникла необходимость предпринять какие-либо действия — сдаться, покинуть город, — некий Бельидо Дольфос (написание имени варьирует) из Саморы прикинулся перебежчиком, проник в лагерь Санчо, завоевал его доверие и однажды предательски убил его: «и после того как объехали вокруг всего города, испытал король желание спуститься на берег Дуэро, чтобы пройтись там в уединении; и нес он в руке небольшой позолоченный дротик, как короли имели обыкновение делать, и дал он его Бельид Адольфо, который его взял, и король удалился сделать то, чего требовала природа и чего человек не может избежать. И Бельид Адольфо присоединился к нему, и когда увидел, как все обстоит, пронзил его этим дротиком, и вошел тот в спину и вышел с другой стороны из груди. И после того, как ранил его таким образом, [Бельид Адольфо] тут же вскочил на коня и, как мог, быстро... бежал в город по тайному ходу».**7 После этого предательского убийства один из окружения покойного Санчо обвинил Самору в злоумышлении против короля и вызвал горожан на поединок, в результате которого саморанцы очистились от этого обвинения. Альфонсо, который также должен был очиститься клятвой от подозрений в причастности к убийству брата, вернувшись из изгнания, стал править королевством.

Для нас этот материал крайне интересен прежде всего потому, что сам сюжет роднит этот эпизод с теми династическими конфликтами, о которых мы уже говорили выше: опять «семейная вражда», опять борьба за трон, хотя и на иных, ч впоследствии, основаниях. Кроме того, текст хроники содержит описание отношений в круге приближенных короля. Однако, прежде чем проанализировать с интересующей нас точки зрения весь фрагмент, относящийся к осаде Саморы, необходимо сказать несколько слов о предмете анализа – самой хронике Альфонсо X.

Называя ее таким образом, мы отчетливо представляем себе, насколько сложно в данном случае говорить об авторстве этого исторического сочинения. Споры о том, в какой мере можно говорить об Альфонсо как о создателе его трудов — будь то «Всеобщая история», Семь Партид или астрономические трактаты, — ведутся давно и, конечно, имеют большое значение для суждений о личности Альфонсо Мудрого и потенций средневекового человека вообще; другой вопрос, разрешима ли эта проблема. Для нас же это не важно. В любом случае ясно, что хроника вышла из придворных, близких к Альфонсо кругов и с его одобрения. Источниками для ее создания были жесты (рыцарский эпос), что необходимо учитывать при трактовке текста, и предшествующие хроники. И вот тут-то мы и сталкиваемся с поразительным фактом, который стал, пожалуй, определяющим в нашем внимании к хронике: в том, что касается изложения событий осады, «Всеобщая история» уникальна; ни одна из более ранних хроник не дает ничего и близко похожего на ее текст, ни по содержанию, т. е. подробностям происходившего, ни по форме — динамичности и эмоциональности описаний. **8 В этом смысле хроника совершенно самостоятельна и потому может рассматриваться нами как текст XIII в., текст, современный Альфонсо X.

Посмотрим, каким же представляется королевский двор — Санчо I, Урраки — нашему условному автору «Всеобщей истории». Имеет смысл начать с casa (именно этим термином обозначает хроника близких к королю людей) почившего короля Фернандо I. Хроника упоминает среди тех, кто входил в нее, кроме безымянных и поименованных магнатов (ricos omnes), Две ключевые фигуры этой истории — Сида и жителя Саморы Риаса Гонсало. Сид воспитывался вместе с доньей Урракой, кстати, в доме Ариаса Гонсало. При Фернандо Сид был майордомом, и именно ему умирающий король поручил как бы духовную опеку над своими детьми в том, что касается раздела королевства и соблюдения законности. Сохранил он должность майордома и при Санчо. Исполняя заветы Фернандо, он считает возможным и необходимым для себя попытаться удержать Санчоот захвата владений других наследников, но как добрый вассал не может позволить себе ослушаться молодого короля и отправляется к Урраке с его незаконными требованиями. Привезя весть о ее отказе, оскорбленный недоверием короля и обвинением во лжи и измене, он оставляет Санчо под Саморой и удаляется в свои владения. Наконец, после гибели Санчо тот же Сид отказывается принести оммаж новому королю Альфонсо до тех пор, пока тот не очистит себя клятвой от подозрения в пособничестве убийце брата. Обращает на себя внимание тот факт, что все отношения Сида с представителями королевской семьи окрашены значительностью его личности как сурового и верного вассала, мудрого доверенного Фернандо в гораздо большей степени, чем его положением в королевстве или при короле или, тем более, его должностью.

Параллельный образ из противоположного лагеря — Ариас Гонсало: еще при Фернандо он был воспитателем Урраки, и из этого, еще с тех времен, проистекает его личная преданность старому королю, а ныне Урраке; именно он поддерживает решение Урраки не уступать Санчо, а позже, выражая всеобщее мнение, готов идти с королевой в изгнание; он обладает необыкновенным величием духа и тела. Это с особенной силой проявилось в эпизоде поединка, на который он посылает своих сыновей, а после их гибели выходит сам и одерживает победу. Именно на этом моральном и воинском превосходстве держится и его авторитет, и его отношения с королевой.**9

В тексте мелькают и другие имена приближенных к королевским особам. Гораздо реже, однако, в нем появляются собирательные термины для их обозначения. Один из них, уже упоминавшийся — casa, — встречается не часто, но один из случаев его употребления весьма показателен. Речь идет все о том же Сиде, который, как пишет хронист, был майордомом «de toda su [Фернандо] casa en Coymbria quando la gano de moros» — «всего его дома в Коимбре, когда он отнял ее у мавров»**10, из чего следует, что при возвращении из Португалии в Леон короля и casa могла иметь уже другой состав, и должности при короле занимали другие лица. То же мы наблюдаем при перемещении двора не в пространстве, а по временной оси: раздел королевства после смерти Фернандо повлек за собой и распад его двора: Сид оказывается с Санчо, Ариас Гонсало с Урракой, малая часть двора отправляется с Альфонсо в изгнание.

В тех же случаях, когда король Санчо собирает своих приближенных, они характеризуются вполне описательно либо обозначаются по социальному статусу. Так, после отъезда Сида, лишившись помощи надежнейшего из вассалов, Санчо вынужден прибегнуть к совету всех своих людей — «conseio con sus ricos omnes y con los otros que у eran» — «совет с магнатами и другими, кто там был» **11. Короля окружают vassallos et amigos **12 Точно так же уже после его гибели за него вступаются «todos los ricos omnes et caballeros que eran en la hueste» — «все магнаты и рыцари /кабальеро, которые были в войске». Поскольку речь идет о боевых действиях, мы, естественно, встречаем в хронике и слово mesnada, наиболее адекватный перевод которого — «дружина», «вооруженная свита». С нею Санчо, в частности, объезжает Самору перед предательским нападением Бельидо.**13

Очень интересно окружение Урраки. Когда прибыл Сид, в зале пред королевой собрались приветствовать и слушать его Ариас Гонсало как главное лицо ее окружения и все кабальеро. Сюда же позвали и членов conceio de villa — городского совета. Чтобы посоветоваться, сдавать или защищать город, позвали уже и жителей города, к которым Уррака обращалась «vassallos et amigos», как к своим добрым подданным.**14

Наконец, уже при описании воцарения Альфонсо появляется термин corte. Что же он обозначает? Вдумаемся в контекст. Вернувшись из изгнания, Альфонсо по совету Урраки «разослал письма по всей земле, чтобы прибыли принести ему вассальную клятву. Когда леонцы и галисийцы и астурийцы узнали, что король дон Альфонсо прибыл, они весьма обрадовались его прибытию... и принесли там тогда же вассальную клятву; после этого прибыли кастильцы и наваррцы и приняли его как сеньора на том условии, чтобы он поклялся, что не по его совету умер король дон Санчо». Дать эту клятву следует Сиду, который ждет этого «con otros altos omnes et los prelados et los conceios». И вот эта-то совокупность магнатов, прелатов и представителей городов и названа в хронике la corte.**15. Судя по составу, ее следует соотнести с так называемой расширенной курией, которая у нас традиционно именуется кортесами и которая в XI в., в эпоху Санчо I и Альфонсо VI, не включала в себя представителей городов, зато для XIII в. это было вполне обычным явлением. Таким образом, в данном случае хроника рассказывает не о реакции двора в точном смысле этого слова, а скорее о позиции сословий королевства.

Для характеристики обстановки «при дворе» интересна и история сближения Бельидо Дольфоса с королем Санчо. Имитировав для большей убедительности побег из города, Бельидо приходит к королю и просит сделать его своим вассалом, обещая показать, как захватить Самору. Санчо тут же приближает его к себе, делает вассалом, «воздает много почестей», так что Бельидо становится его доверенным лицом и они не расстаются. **16. Удивляет та легкость, с которой перебежчик достиг высот положения. Конечно, анализируя этот текст, надо учитывать законы жанра, своего рода притчи о предательстве и доверчивости, — Бельидо должен был попасть к Санчо. С другой стороны, автор хроники хорошо понимает, как подобная описываемой ситуация должна выглядеть в условиях военных действий: он сообщает о том, что сами жители Саморы предупредили короля о возможном предательстве и покушении Бельидо, но последний убедил короля, что это специально распускаемая саморанцами клевета, дезинформация в современной терминологии.**17. Трезвость взгляда хрониста подтверждается и критическим отношением к некоторым сведениям тех источников, которыми он пользовался, и позволяет предположить, что при вопиющем несоответствии излагаемых событий его представлениям о придворной жизни он бы сделал одну из оговорок, привычных для его сочинения: «как говорят», или «говорят, но этого не может быть», «но я не думаю» и т. п. Исходя из этого допущения, мы можем предположить, что на самом деле королевское окружение в представлениях хрониста XIII в. оставалось текучим, сменяемым и доступным.

Разумеется, было бы неверно полностью переносить на королевский двор XIII столетия те характеристики, которыми наделяет «Всеобщая история Испании» окружение монарха-прапрадедушки. Скорее, стоит говорить о том, что они не вызывают у автора истории никаких возражений или недоумений, они ему понятны и приемлемы. В этом случае те свойства аморфности и текучести, которые отличают дворы Фернандо I и его детей, как они изображены в хронике, личностные связи, вассалитет и дружба в специфически средневековом понимании, в качестве основного фактора их формирования, могут быть в известной степени отнесены и ко двору Альфонсо X. Тогда станут более явны и в то же время понятны и относительная независимость кастильских (да и португальских) королей того времени и относительно меньшее значение двора в ряду таких структур, как войско, кортесы, объединявшие в своем составе представителей сословий, и, наконец, молчание наших источников о позиции двора в династических конфликтах.

Примечания.

**1 См. напр.: Vigil A., Barbero M. Formation del feudalismo en la Peninsula Pirenaica. Madrid, 1979; Valdeavellano L. Curso de historia de las instituciones medievales. Madrid, 1973; Hespanha L. Institucões medievais de Portugal. London, 1983.

**2 Alfonso X el Sabio. Las Siete Partidas. Madrid, 1985. II P., tit. XV, ley 2.

**3 Documentos de Arquivo historico da Camara municipal de Lisboa. London, 1957. Vol. 1. P. 92-93.

**4 См. напр:. Ballesteros Beretta A. Alfonso X el Sabio. Barcelona, 1963; Cortez Pinto A. Dionisos — poeta e rey. London, 1982 и др.

**5 См.: Valdeavellano L. Op. cit. Cortez Pino A. Op. cit.

**6 Primera cronica general de España. Madrid, 1977. P. 505.

**7 Ibid. P. 511.

**8 Ср.: Ximenez de Rada R. Historia de los hechos de España. Madrid, 1989,

**9 Primera cronica... P. 509, 513, 518.

**10 Ibid. P. 505.

**11 Ibid. P. 509.

**12 Ibid. P. 505, 519.

**13 Ibid. P. 514.

**14 Ibid. P. 506.

**15 Ibid. P. 518.

**16 Ibid. P. 512.

**17 Ibid. P. 511.

ФРАНЦУЗСКИЙ ДВОР В 1060-1137

Fri, 23 May 2008 15:23:37 GMT

Г. Ю. Стукалова (Москва, ГИМ)

ФРАНЦУЗСКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР ПРИ ФИЛИППЕ I И ЛЮДОВИКЕ VI (1060-1137)

Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда. / Под ред. Н.А. Хачатурян. Вып. 1. – М., СПб: Алетейя, 2001. – 352 с. – С. 68 – 80.

Начало Капетингской эпохи оказалось малоудачным для первых представителей династии. Им достались лишь жалкие крохи былого могущества и блеска франкской державы. Это относится ко всем аспектам жизни, включая и королевский двор. Совершенно неверно считать, что граф Анжуйский Жоффруа I Гризогоннель был первым сенешалом Гуго Капета **1 – напротив, он был последним сенешалом последнего Каролинга Людовика V. Невозможно, чтобы столь амбициозный государь, считавший себя равным герцогу Французскому, согласился стать его пусть формальным, но слугой. С воцарением новой династии старый каролингский двор распался, его место занял собственный двор Гуго Капета, существовавший в бытность того герцогом **2. Однако о нем мало сведений. Известны его канцлеры– архиепископ Реймсский Герберт (991-996), епископ Бовэ Роже I (умер в 1016 г.) и Рено де Вандом, епископ Парижский (умер ок. 1016/20 г.)3. В первые годы правления Робера Благочестивого (996 – 1031) – до 989 г. – канцлером был еще Рено, но он уже отправлял должность ad vicem с безвестным, точнее известным только по имени, канцлером двора Франконом **4.

Служба при дворе, столь заманчивая для знати в раннюю Каролингскую эпоху, при первых Капетингах не сулила ни почестей, ни наград и уже в конце X в. не привлекала графов и герцогов – у них теперь были собственные дворы, ничем не хуже капетингского. Исследования Ж. Ф. Лемаринье показали постепенное вымывание из королевского окружения епископов и графов, постепенную замену в нем высшей знати королевскими баронами все более низкого ранга: шателенами со второй трети XI в., простыми рыцарями с последней трети столетия – и появление, наконец, при дворе горожан в конце века **5. Впрочем, по большим праздникам вроде коронации, свадеб или похорон, на Пасху и Рождество, а также на заседания королевского совета, особенно связанные с судебными делами, светская и духовная высшая знать еще иногда являлась.

Совет вассалов, формально управлявший королевством и решавший наиболее важные дела, собирался редко. Государственная деятельность первых Капетингов, как и большинства других принцепсов, сосредотачивалась главным образом на домене; именно там происходили самые значимые для них события, и управление доменом – в самом широком смысле этого слова – концентрировалось в курии как в неком центральном органе. Вплоть до конца XIII в. функции курии были столь же неразделенными, как и в Меровингскую и Каролингскую эпохи: все занимались всем, согласно желанию и поручениям государя. Только одни поручения были разовыми, а другие – постоянными, эти последние и есть должности. Как королевский дворец, по словам Хинкмара, – это не стены, а люди, которые в нем жили **6; так и королевский двор – это не пространство перед домом, а должностные лица разного уровня, которым король делегировал полномочия для управления определенными частями своих владений и для отправления определенных функций. Возрастающее значение этих лиц, которых король выделил из своего окружения и поручил им разные дела, можно проследить по грамотам. Обычай давать к каждому акту длинный список свидетелей его с титулами и должностями – настоящий подарок историкам.

После канцлера, всегда подписывавшего капетингские грамоты, первым из должностных лиц появляется после перерыва граф-палатин в 1021 г.; в 1043 г- впервые отмечены коннетабль и кравчий, в 1048 г. к ним прибавились сенешал и камерарий **7; в 1060 г. мелькнет подкамерарий **8. Четыре высших и должностных лица – сенешал (dapifer), камерарий (camerarius), кравчий (buticalarius) и коннетабль (comes stabuli, constabularies) – обычно объединяются под общим названием «высшие оффициалы короны», в отличие от многочисленных servientes: маршалов, панетария, виночерпия, ловчего, волчатника, сокольничего, постельничего, привратников и др. Они обязательно входят в королевский совет и участвуют в разрешении всех основных экономических и политических вопросов. С конца XI в. их подписи в грамотах заготавливаются нотариями как нечто обязательное. Великие оффициалы короны составляют вокруг короля «новую команду», без которой был бы невозможен дальнейший подъем королевской власти. Уже в последней трети правления Филиппа I подписи сенешала, камерария, кравчего и коннетабля визируют три четверти королевских дипломов **9 – т. е. они принимают решение в совете, свидетельствуют его своими подписями в акте, а потом исполняют или контролируют исполнение принятого решения. Именно эта возможность оказывать влияние на государственные дела поднимает престиж высших придворных должностей и делает их привлекательными для более крупной знати Иль-де-Франса – при Людовике VI при дворе опять толкутся крупные шателены и мелкие графы. Должности стараются не только занять, но и передать по наследству своим родственникам и свойственникам. Развертывается напряженное соперничество за должности великих оффициалов, и король получает возможность маневрировать, назначая представителей то одной, то другой феодальной группировки; пользуя должности, может привлекать союзников и нейтрализовать противников.

А теперь окинем беглым взглядом эти основные придворные должности: круг ответственности, привилегии, персоналии.

Канцлер. В XI – начале XII в. он имел две основные функции – главы королевской капеллы и главы канцелярии. В силу этого на должность канцлера вплоть до конца XIII в. выбирались только духовные лица, тесно связанные с королевским домом, чаще всего епископы Парижские и аббаты Сен-Дени. Обязательной была личная преданность государю, так как канцлер, контролировавший содержание королевских дипломов, в определенной мере контролировал и волю государя **10. Ранее считалось необходимым умение читать и писать на латыни, но на рубеже XI – XII вв. это перестало быть важным – Этьена де Гарланд, канцлера Людовика VI, часто упрекали в неграмотности **11, что вовсе не помешало ему занимать этот пост добрых 20 лет (1107 –1127 гг.) **12. Непосредственно канцелярией занимался старший клерк – нотарий или вице-канцлер, ведший все дела и руководивший подчиненными ему клириками-писцами. Канцлер же торжественно прилагал к готовым актам королевскую печать. Кроме того, он был как бы рупором короля и в его отсутствие председательствовал в курии.

Как глава королевской капеллы канцлер проводил церковные службы, празднества и церемонии, благословлял стол перед трапезой. Он был исповедником короля и соборовал его перед смертью. Для церковных обязанностей он имел отдельный «аппарат», состоявший из капелланов, священников и служек.

Граф-палатин (comes palatii) был очень важным лицом в Каролингскую эпоху. Его основная обязанность заключалась в отправлении правосудия во главе дворцового трибунала, который также являлся апелляционной инстанцией по решениям графского суда на местах **13. В IХ-Х вв. граф-палатин, кроме того, управлял дворцом, всеми его службами «жизнеобеспечения». Под его началом находились: ведомство сенешала (съестные припасы, кухня, хлебный дом); ведомство кравчего (вино), ведомство коннетабля (лошади, повозки); ведомство камерария (казна, регалии), а также личные покои короля, его развлечения (главным образом, охота) и охрана **14. В общем, по словам Хинкмара, обязанности графа-палатина были «бесчисленны». **15. И в конце Каролингской эпохи эта должность представляла собой весьма лакомый кусочек, и ее стремились сделать наследственной графы Труа и Мо, так как Эрбер III был графом-палатином короля Лотаря в третьей четверти X в. **16 С угасанием фамилии около 1019/21 гг. владения перешли к дальнему родственнику – Эду II, графу Блуа и Шартра (1004 – 1037). Одновременно Эд добился для себя и должности графа-палатина при дворе Робера II **17. Впрочем, король имел от него мало пользы и помощи в управлении государством – Эд почти непрерывно был в ссоре с королем и редко посещал двор. По подсчетам Ж. Ф. Лемаринье, это случилось 5 раз с момента назначения и до смерти Робера II в 1031 г., за последующие 6 лет – до смерти самого Эда II в 1037 г. – и вовсе ни разу **18. Такое отношение к своим служебным обязанностям было характерно и для преемников Эда II, его прямых потомков, по крайней мере до конца XII в. Но уже в середине XI в. должность фактически стала почетным титулом. Возможно, что именно эти обстоятельства вызвали к жизни необходимость перепоручить часть обязанностей бездействующего графа-палатина другому должностному лицу – в противовес ему началось быстрое возвышение сенешала.

Старший слуга и заведующий королевским столом и припасами в Меровингскую эпоху, главный интендант королевского дворца при Каролингах, во второй половине XI в. сенешал (dapifer) становится главным должностным лицом при дворе Филиппа I (1060-1108), Людовика VI (1108–1137). Круг его обязанностей и) полномочий в это время весьма широк: он является главой всех слуг во дворце и всех чиновников и служащих-прево в домене; последних он ежегодно инспектирует. Из обязанности сенешала заботиться о домене вытекает защита владений от внешних врагов и, следовательно, командование войсками домена, когда король возглавляет ост. От графа-палатина к сенешалу перешли судебные функции – именно он председательствует в курии в отсутствие короля. На деле по значению своей должности сенешал занимал место за государем и его родственниками **19.

Сенешал служил небескорыстно. Хотя о его должностных honores нет точных сведений, можно довольно уверенно предполагать, что он получал из казны определенные суммы на покрытие расходов, вызванных поездками по домену для надзора и контроля прево. При этом он, по всей вероятности, пользовался правом «постоя и прокорма» (gîte et procuration) в королевских аббатствах и в замках баронов. Как военачальнику ему должна была причитаться определенная доля в военной добыче, а как судье – часть от штрафов и конфискаций.

Как видим, должность сулила, помимо власти, и немалые материальные выгоды. Особенно острая борьба за нее развернулась на рубеже XI –XII вв. между домом Монлери-Рошфор и Гарландами. Ги Рыжий де Монлери, граф де Рошфор-ан-Ивелин, внук Вильгельма де Гомец-ле-Шато, сенешала в 1060-1065 гг. **20 добился той же должности около 1091 г. и занимал ее до 1095 г. **21 В 1101 г. Ги Рыжий отправился в крестовый поход, и сенешальство получил его главный соперник – Жильбер-Пайен де Гарланд **22. Вернувшись из Святой земли, Ги отобрал у него должность сенешала и в 1106 г. передал ее своему сыну Гуго де Креси-ан-Бри **23. Когда же Ги Рыжий умер в 1107г., Людовик VI отнял должность у Гуго, чтобы назначить на нее своего верного Ансо де Гарланд, брата Жильбера-Пайена **24. Ансо погиб в1118 г. при штурме замка Пюизе **25; в должности его сменил третий брат Вильгельм (1118-1120) **26, а потом четвертый – Этьен (1120-1127), уже бывший канцлером **27. Верные Гарланды чуть было не задушили Людовика VI своей любовью; король едва не стал игрушкой в их руках.

Филиппу I и Людовику VI понадобилось более 20 лет изнурительной борьбы, чтобы подчинить сенешалов своей воле. г- Людовик VI сумел лишить Этьена де Гарланд должности и канцлера, и сенешала – последнюю он уже считал в роду наследственной и вознамерился передать племяннику **28. После низложения Гарланда и трехлетней войны с ним наступило, наконец, затишье – Людовик VI доверил должность сенешала своему двоюродному брату Раулю Доблестному, графу де Вермандуа, который до конца – более четверти века – оставался лояльным короне **29.

Должность камерария (camerarius, chambrier) по значению следовала за сенешальской. В его ведении находились прежде всего казна и регалии, а также жилое помещение короля и его платье. Все это было тесно взаимосвязано, так как король хранил свою казну и корону рядом со своей спальней в запертой комнатке. Именно она первоначально называлась camera. Государственные финансы и личная казна короля в это время еще были нераздельным целым. В подчинении камерария находился целый штат дворцовых слуг-хранителей платья и мебели, комнатных слуг, привратников, заведующих разного рода кладовыми, лекарей, цирюльников, наставников юных принцев и т. п. Кроме всего этого, в обязанности камерария входил прием гостей и послов, их размещение и обслуживание во дворце. Помощником камерария был эконом.

Среди первых капетингских камерариев нет обладателей звучных имен; из более-менее заметных фигур можно назвать Рено I, сира де Клермон-сюр-Уаз, отправлявшего должность в 50-е годы XI в. **30; Галеран Ле Риш де Санлис, назначенный около 1061 г., прослужил в должности с перерывами до 1106 г. **31; Альберик де Монморанси был камерарием в конце правления Людовика VI **32; от остальных известны лишь имена.

Должность кравчего (buticalarius) имела заметный вес до середины XII в., может быть, потому что первоначальный домен Капетингов находился в зоне виноградарства, и производство и продажа вина были важной статьей дохода **33. Кравчий управлял всеми виноградниками домена, занимался поставкой вин в королевские подвалы. Эти функции преимуществе экономического характера привели его к участию в финансовых делах королевства. В качестве вознаграждения кравчий имел долю от доходов, приносимых торговлей вином, от пошлин на Сене **34.

Своим возвышением должность кравчего обязана тому большому личному доверию, которое Филипп I и молодой Людовик оказывали Ги II де Ла Тур де Санлис (видимо, родственнику камерария Галерана). Он был одним из их ближайших помощников и советников. Занимая должность кравчего в 1070 – 1073 гг. **35, он основал целую династию «санлисских кравчих»: на протяжении XII в. эту должность отправляли его сын Ги III в 1108 – 1112 гг. **36, внук Вильгельм Волк в 1132 – 1147 гг **37, правнук Ги IV в 1147 – 1187 гг. **38. Соперниками этой фамилии выступали Эрве де Монморанси, кравчий в 1074 – 1080 гг. **39 Милон Великий, сир ле Монлери, старший брат сенешала Ги Рыжего, в 1092 – 1103 гг. **40, и Гизлеберт де Гарланд, младший брат канцлера Этьена и сенешалов Жильбера-Пайена, Ансо и Вильгельма, в 1110-1124 гг. **41

Коннетабль. Его первоначальные обязанности были далеки от привычной нам роли военачальника. Еще в начале XI в. функции коннетабля были связаны прежде всего с конюшней и лошадьми, в том числе с королевскими каретами, повозками и мебелью во время многочисленных перемещений двора – замки стояли немеблированными еще и в XIV в. Также коннетабль помогал сенешалу в заботах о королевском столе, свозя припасы в амбары и подвалы **42. Лишь к концу правления Генриха I в деятельности коннетабля на первый план выступают военные обязанности, главным образом защита домена. Скупые сведения о первых известных нам коннетаблях показывают, что на эту должность выдвигались верные вассалы довольно низкого ранга, чьи владения находились в приграничных районах. Так как основными противниками французских королей во второй половине XI – начале XII в. были герцоги Нормандские, то и коннетабли происходили в основном из Вексена и северной части Иль-де-Франса. Так, Бодри, брат кравчего Анженуля, служивший коннетаблем в 1060 – 1069 гг., до того был простым рыцарем в королевском замке Дро **43. До него эту должность отправлял Альберик де Монморанси, младший сын строптивого Бушара, первого сира де Монморанси **44; в 1081-1086 гг. – Тибо, племянник Альберика **45, в 1086 –1090 гг. – Талон, виконт (?) Шомона в Вексене **46, в 1103 –1108 гг. – Гас де Пуасси **47. Преемник Гаса – Гуго де Шомон по прозвищу Страбон, коннетабль в 1111 –1138 гг. **48, по-видимому, был сыном упомянутого Талона и родственником Осмонда, сира де Шомон, вместе с которым он выдержал двухмесячную нормандскую осаду в замке Шомон в 1097/98 гг. и не сдался **49. Он должен был доказать свою храбрость и верность в королевских остах 1104 – 1108 гг.

Значение должности коннетабля быстро возросло в течение первой трети XII в. как противовес честолюбивым сенеша-лам. Уже преемник Гуго Страбона – Матье I, сир де Монморанси, – будет лейтенантом (= заместителем) короля в походах и главным военным советником **50. По традиции ежегодно коннетабль получал от короля в подарок за службу два плаща и имел значительную долю в военной добыче 51.

Кроме великих оффициалов короны, хотелось бы сказать несколько слов о servientes, которых вскоре ждало блестябудущее. Это – маршал и постельничий.

Маршал (marescallus), как и коннетабль, первоначально занимался конюшней; в его обязанностях лежал уход за королевскими лошадьми дома и в походе, прежде всего их кормление и ковка. В подчинении у маршала находились конюхи и кузнец. То, что уже в Меровингскую эпоху у королевы была своя собственная конюшня **52, видимо, и породило обычай назначать двух маршалов одновременно. В XI – начале XII в. маршалы иногда выступали свидетелями в дипломах, известны некоторые имена, но пока не удается установить, какие из них принадлежали роду Клеман дю Мец-ан-Гатинэ, представители которого уже тогда отправляли эту должность. Их звезда взойдет только в последней четверти XII в., когда опытный рыцарь Робер Клеман станет наставником Филиппа Августа в военной науке **53.

Постельничий (cubicularius) –должность, известная с меровингских времен и до начала XIII в. не претерпевшая заметных изменений. Это был особо доверенный слуга в королевской спальне, который должен бодрствовать всю ночь, охраняя сон короля, а утром предложить ему ванну и полотенце. Промозглыми зимними ночами, если король ложился спать один, постельничий разделял с ним ложе, согревая своим теплом, – обычай, который сохранялся еще в XVII в. **54 Эти слуги, находившиеся в непосредственной близости к государю, приобретали все большее значение и в начале XIII в. превратились в камергеров (chambellan), оказывавших влияние на государственные дела **55.

Бросив беглый взгляд на придворные должности и их носителей в правление Филиппа I и его сына Людовика VI, можно говорить о том, что в этот период королевский двор был патриархален и весьма скромен по размерам; в ним мелькали одни и те же немногие фамилии. В известной степени Капетингский Двор начинал свое развитие примерно с того же уровня, что в свое время и Меровингский, – с домашних слуг и небольшой кучки приближенных. Из тех лиц, кого мы упоминали, только Монморанси добрались до вершин власти и славы; остальные – либо вскоре угасли, либо растворились в истории Иль-де-франса. Раньше всех закончилась история дома Монлери-Рошфор – Гуго де Креси, вынужденный Людовиком VI уйти в монастырь, умер бездетным; его владения были распылены еще в 1108. **56 Род «санлисских кравчих» угас в первой четверти XIII в. **57, а Гарланды – около середины столетия, когда пресеклась мужская линия, восходящая к Гизлеберту **58. Дом Клермон-сюр-Уаз. прославленный коннетаблем Раулем в 1191 г. в крестовом походе **59, с ним же и прекратится – его дочь принесет родовые земли в Блуа-Шартрский дом, а в 1218 г. они будут выкуплены в корону.

Примечания:

**1 Berry V. H. Études et recherches historiques sur les monnaies de France. Paris, 1853. T. I. P. 382; Bourrasin E. La cour de France à l'époque féodale (987-1483). Des rois pasteurs aux monarques absolus. Paris, 1975. P. 61.

** 2 Одну из первых грамот Гуго Капета как короля подписал еще его герцогский референдарий Гензерик // Recueil des historiens des Gaules et de la France (RHF). T. X. Paris, 1874. P. 549, № 1 (anno 987): «S(ignum) Genserici referendarii»; Cartulaire général de Paris. T. I (520-1180). Paris, 1887. P. 94-95, № 67.

**3 RHF, X. Р. 555, 559, 563, 564, 573; Eudes de Saint-Maur. Vie de Bouchard le Vénérable... // Collection des mémoires rélatifs à l'histoire de France. T. XVIII. Paris, 1825. P. 12-13.

**4 RHF X. Р. 598, № 6 (vers 1010); Cartulaire général. Ор. cit. Р. 109-110, № 79-80 (vers 1010; anno 1014): «Franco cancellarius palatii».

**5 Lemarignier J. F. Le gouvernement royal aux premiers temps Capétiens (987-1108). Paris, 1965. P. 46, 50, 68, 152-153.

**6 Цит. по: Фюстель де Куланж Н. Д. История общественного строя древней Франции. Пг., 1916. Т. VI. С. 389.

**7 Lemarignier J. F. Op. cit. P. 155-156; Tabl. «Henri I-er»

** 8 Cartulaire général. P. 123, Na 96 (anno 1060).

**9 Lemarignier J. F. Op. cit. P. 149-151.

**10 Barbey J. Être Roi: le Roi et son gouvernement en France de Clovis à Louis XVI. Paris, 1992. P. 313.

**11 Divi Ivonis Carnotensis episcopi operum. Epistolae // Patrologiae cursus completus, series latina. T. CLXII. Paris, 1854. Epist. Na 87, col. 167-168; Bur M. Suger: Abbé de Saint-Denis, régent de France. Paris, 1991. P.l32.

**12 Cartulaire général. Op. cit. P. 163, № 144 (перед 29 августа 1107 г.): «Stephanus cancellarius relegendo subscripsit»; P. 169-171, № 150 (anno 1108); P. 171-175, № 154 (anno 1109), etc; P. 234, № 222 (перед 3 августа 1128 г.): «Cancellario nullo».

**13 Bordanove G. Les rois qui ont fait la France. Les précurseurs. T. 2. Paris 1989. Charlemagne, emperateur et roi. P. 166.

** 14 Фюстель де Куланж Н. Д. Указ. соч. С. 393-397.

**15 Hincmarus. Ad proceres regni, pro institutione Carolomanni régis et de ordine palatii // Hincmari Remensis archiepiscopi opéra omnia. Patrologiae cursus completus, series latina. T. CXXV. Paris, 1852. Cap. XXI, col. 1001

**16 RHF IX (1874). P. 640, № 32 (anno 980): «Heribertus cornes palatii nostri».

**17 RHF X. P. 603-604, № 32 (anno 1021): «S (ignum) Odonis comitis palatii».

**18 Lemarignier J. F. Op. cit. Tabl. «Robert II», «Henri I-er».

**19 Luchaire A. Manuel des institutions françaises, période des Capétiens directs. Paris, 1892. P. 521.

**20 Lemarigner J. F. Op. cit., tabl. «Henri I-er», «Philippe I-er»; Châtelain A. Châteaux-forts et féodalité en France du XI-e au XIII-e siècle. Nonette, 1983. P. 65. Может быть, Вильгельм также занимал должность и в 1067 г., так как умер он перед 1081 г., или это был уже его сын Вильгельм II.

**21 Lemarignier ]. F. Op. cit., tabl. «Philippe I-er»; Suger. Vie de Louis VI le Gros. Paris, 1964. P. 38, note 3; 39, note 4; Recueil des actes de Philippe I-er, roi de France. Paris, 1908. P. 326, Ns 128 (anno 1092): «S(ignum) Guidoni dapiferi».

**22 Lemarignier J. F. Op. cit., tabl. «Philippe I-er»; Suger. Op. cit. P. 39, note 4; Cartulaire général. Op. cit. P. 153, Ns 129 (anno 1101): «S(ignum) Pagani dapiferi».

**23 Lemarignier J. F. Op. cit., tabl. «Philippe I-er»; Suger. Op. cit. P. 39, note 4; Recueil des actes de Philippe I-er. Op. cit. P. 388, № 154 (ранее 4 августа 1106 г.): «S(ignum) Hugonis de Creceio, dapiferi»; P. 390, № 156 (после 4 августа 1106 г.); P. 403, № 161 (ранее 4 августа 1107 г.)

**24 Cartulaire général. Op. cit. P. 170, № 150 (anno 1108): «S. Anselli de Garlanda dapiferi»; P. 178, № 156 (vers 1110); P. 182-186, № 157-161 (anni 1111-1112); P. 187, № 163 (anno 1113); P. 190-192, № 165-166 (anno 1114); P. 193, 195, № 168, 170 (anno 1115); P. 198-201, № 175-176 (anno 1117); Suger. Op. cit. P. 39.

**25 Suger. Op. cit. P. 171, 170, note 2.

**26 Cartulaire général. Op. cit. P. 203, № 180 (anno 1118): «S. Willelmi dapiferi»; P. 204, № 183 (anno 1119); P. 209-210, № 185-186 (ране 18 апреля 1120 г.); Suger. Op. cit. P. 94-95, note 2.

**27 Cartulaire général. Op. cit. P. 211, № 187 (после 3 августа 1120 г.): S. Stephani dapiferi (...) data per manum Stephani cancellari»; P. 213, № 192 (anno 1121); P. 218-219, № 198-199 (anno 1123); P. 221, № 202 (anno 1124); P. 226-227, № 206 (после 3 августа 1124 г.), etc. P. 234-235, № 222 (перед 3 августа 1128 г.): «Dapifero nulle, cancellario nullo».

**28 Suger. Op. cit. P. 255-257.

**29 Cartulaire général. Op. cit. P. 254, № 254 (между 3 августа и 25 октября 1134 г.): «S. Radulfi dapiferi, Viromandorum comitis»; etc. P. 332, № 371 (между 8 апреля 1151 и 29 марта 1152 г.): «S. Radulfi, dapiferi nostri».

**30 Lemarignier J. F. Op. cit., tabl. «Henri I-er».

**31 Ibid. Tabl. «Philippe I-er».

**32 Cartulaire général. Op. cit. P. 218-219, № 198-199 (после 3 августа 1123 г.): «S.Alberici camerarii»; P. 221-222, № 202 (anno 1124); P. 226-227, № 206 (anno 1124); P. 234-235, № 222 (anno 1128); P. 236, № 225 (anno 1129).

**33 Histoire des institutions françaises au moyen âge.T. II. Paris, 1988. P. 54.

**34 Luchaire A. Op.cit. P. 525.

**35 Lemarignier J. F. Op. cit. P. 132, note 277, tabl. «Philippe I-er».

**36 Cartulaire de Notre-Dame de Chartres. T. I. Chartres, 1862. P. 117, № 31 (anno 1111); Cartulaire de Saint-Jean-en-Vallée. Chartres, 1906. P. 9, № 13 (anno 1111); Cartulaire général. Op. cit. P. 186, № 161 (anno 1112): «S. Guidonis buticularii»; Suger. Op. cit. P. 23, note 3.

**37 Cartulaire général. Op. cit. P. 255, № 255 (anno 1134): «S. Guillelmi buticularii»; P. 256, № 257 (anno 1134); P. 260, № 264 (anno 1137); P. 263, № 267 (1 августа г.); P. 264, 269, № 274-276 (anno 1138); etc; P. 306, № 332 (anno 1147); Bournazel E. Le gouvernement capétien au Xll-e siècle (1100-1180). Paris, 1975. P. 194.

**38 Cartulaire général. Op. cit. P. 320, Ne 355 (anno 1149/50): «S. Guidonis buticularii»; P. 332, № 371 (anno 1151); etc. Bournazel E. Op. cit. P. 195.

**39 Lemarignier J. F. Op. cit. P. 122, 132; Tabl. «Philippe I-er»; Bourrasin E. Op. cit. P. 84.

**40 Recueil des actes de Philippe I-er. Op. cit. P. 326, № 128 (anno 1092): «S. Milonis buticularii»; Lemarignier J.F. Op. cit., tabl. «Philippe I-er».

**41 Cartulaire général. Op. cit. P. 178, № 156 (vers 1110): «S. Gisleberti de Garlanda buticularii»; P. 182-185, № 157-160 (anni 111-1112); etc; P. 222, № 202 (перед 3 августа 1124 г.)

**42 Bourrasin E. Op. cit. P. 39.

**43 Lemarignier ]. F. Op. cit. P. 155, note 78, tabl. «Philippe I-er».

**44 Ibid., tabl. «Henri I-er»; Bourrasin E. Op. cit. P. 84.

**45 Lemarignier J. F. Op. cit. P. 156; Bourrasin E. Op. cit. P. 84.

**46 Lemarignier J. F. Op. cit. P. 155.

**47 Ibid. P. 155, tabl. «Philippe I-er».

**48 Cartulaire général. Op. cit. P. 180, № 156 (vers 1110): «S. Hugonis cognomine Strabonis constabularii nostri»; P. 181,183, № 157-158 (anno 1111); P. 185, № 160 (anno 1112); etc; Cartulaire de Notre-Dame de Chartres, op. cit. P. 117, № 31 (anno 1111); Cartulaire de Saint-Jean-en-Vallée, op. cit. P. 9, № l3 (anno 1111).

**49 Delperrié de BayacJ. Louis VI: La naissance de la France. Paris, 1983. P. 149 - 150, 201.

**50 Cartulaire général. Op. cit. P. 269, № 276 (3 апреля – 31 июня 1138 г.): «S. Mathie constabularii»; P. 272, № 280 (anno 1139/40); P. 273, № 281 (anno 1140); etc; Bourrasin E. Op. cit. P. 39.

**51 Boutaric E. Institutions militaires de la France. Paris, 1863. P. 268, 272.

**52 Григорий Турский. История франков. M., 1987. Кн. V. Гл. 48. C. 151.

**53 Luchaire A. Op. cit. P. 527; Bourrasin E. Op. cit. P. 118.

**54 Bourrasin E. Op. cit. P. 39.

**55 Sivéry G. Philippe Auguste. Paris, 1993. P. 138-139; Baldwin J. W. L’entourage de Philippe Auguste et la famille royale // La France de Auguste — le temps des mutations. Paris, 1982. P. 68.

**56 Châtelaine A. Op. cit. P. 19.

**57 Bournazel E. Op. cit. P. 194, tabl. 2.

**58 Ibid. P. 195, tabl. 3.

**59 Châtelaine A. Op. cit. P. 151-152.

КОЧУЮЩИЕ КОРОЛИ... (примечания)

Fri, 23 May 2008 15:12:45 GMT

Примечания

**1 Симптоматично, что в ряде регионов Европы право государя на постой, став со временем отчуждаемым, стоит у истоков феодализации (норвежская вейцла или русское кормление).

**2 Boockmann H. Einführung in die Geschichte des Mittelalters. 3. Aufl. München, 1985. S. 77.

**3 Prinz F. Askese und Kultur. Vor- und frühbenediktinisches Mönchtum ad der Wiege Europas. München, 1980. S. 11.

**4 Используемые в немецкой историографии термины «Reichskloster» или «Reichsmönchtum» не совсем корректно переводить на русский язык «имперский монастырь» или «имперское монашество», если принять во внимание более широкое значение понятия «Reich» в немецком языке (сравни, например, обозначение м V вингских королевств– Teilreiche, или королевства Лотаря I – Mittelreich). Под этим термином в целом понимается территория, населенная многими народами, находящаяся под властью короля или императора (Duden. Deutsches Universal Wörterbuch. Mannheim, 1989. S. 1233). Соответственно понятие «Reichskloster» применимо и к монастырям, принадлежавшим королям еще до основания империи в 800 г. Характерно, что во французском языке, в котором слово «imperial» ассоциируется с исторической формой правления во Франции XIX в., употребляется термин «monastère royal». Слово «Reich» не имеет точного аналога в русском. Следует, однако, учитывать, что в отечественной историографии уже использовалось понятие «имперская церковь» применительно к КекЬзкхгсЬепзуз-1ет Отгонов и Салиев. К тому же в немецком языке «Reich» все же часто употребляется в привычном для нас значении слова «империя» или «царство» (например, Römisches Reich, das Heilige Römisches Reich, das Tausendjährige Reich Christi и т. д.). В дальнейшем мы будем использовать термины «имперский монастырь» или «имперское монашество» безотносительно к тому, идет ли речь о монастырях и монашестве до 800 или после 800 г., до 962 или после 962 г.

**5 Sickel Th. Beiträge zur Diplomatik, III // Sitzungsberichte Wien. 47. 1864. S. 175-277; Idem. Beiträge zut Diplomatik V // Ibid. 49. 1865. S. 311-410.

**6 Ficker J. Über das Eigentum des Reiches am Reich skirchengut // Sitzungsberichte Wien. 72. 1872. S. 55-146.

**7 Блок М. Короли-чудотворцы... М., 1998. (О концепции и подходах М. Блока к истории см. также: Гуревич А. Я. Исторический синтез и школа «Анналов». М., 1993. С. 71-111); Kantorowicz E. H. The King's Two Bodies. Princeton, 1957; Schramm P. E. Herrschaftszeichen und Staatssymbolik. Stuttgart, 1954-1956. 3 Bd. (Schriften der MGH; Bd. 13, 1-3); Idem. Kaiser, Könige und Päpste. Gesammelte Aufsätze zur Geschichte des Mittelalters. Stuttgart, 1968. 2 Bd.

**8 Hattenhauer H. Das Herz des Königs in der Hand Gottes, Zum Herrscherbild in Spätantike und Mittelalter // ZRG KA. 67. 1981. S. 1-35.

**9 Staubach N. «Cultus divinus» und karolingische Reform // FMSt. 18. 1984. S. 546-581.

**10 Zielinski H. Zur Gründungsurkunde Kaiser Ludwigs II für das Kloster Casauria // Fälschungen im Mittelalter. Internationaler Kongreß der MGH 1986. Hannover, 1988. Bd. 4. S. 67-96. (Schriften der MGH; Bd. 33,4); Idem, Die Kloster- und Kirchengründungen der Karolinger // Beiträge zur Geschichte und Struktur der mittelalterlichen Germania Sacra. Göttingen, 1989. S, 95-134.

**11 Brühl C. Fodrum, gistum, servitium regis. Studien zu den wirtschaftlichen rundlagen des Königtums im Frankenreich und in den fränkischen Nachfolgestaaten Deutschland, Frankreich und Italien vom 6. bis zur Mitte des 14. Jh. Köln; Graz, 1968. 2 Bd. (Kölner historische Abnandlungen; Bd. 14, 1-2).

**12 Willmes P. Der Herrscher- «Adventus» im Kloster des Frühmittelalters. München, 1976. (Münstersche Mittelalter-Schriften; Bd. 22).

**13 Wollasch J. Kaiser und Könige als Brüder der Mönche. Zum Herrscherbild in liturgischen Handschriften, 9-11. Jh. // DA. 40. 1984. S. 1-20; см. также: Wollasch J., Schmid K. Societas ei Fraternitas. Begründung eines kommentierten Quellenwerkes zur Erforschung der Personen und Personengruppen des Mittelalters. Berlin; N.Y., 1975; Memoria, Der geschichtliche Zeugniswert des liturgischen Gedankens im Mittelalter / Hrsg. K. Schmid, J. Wollasch. München, 1984. (Münstersche Mittelalter-Schriften; Bd, 48); Gedächtnis, das Gemeinschaft stiftet / Hrsg. K. Schmid. München; Zürich, 1985. Итоги многолетних международных и междисциплинарных штудий, посвященных memoria в Средние века, подведены в: Memoria in der Gesellschaft des Mittelalters / Hrsg. D. Geuenich, O. G. Oexle. Göttingen, 1994. См. в особенности: Wollasch J., Das Projekt «Societas et Fraternitas». S. 11-31.

**14 Semmler J. Traditio... S. 3.

**15 Bosl K. Die Reichsministerialität der Salier und Staufer. Ein Beitrag zur Geschichte des hochmittelalterlichen deutschen Volkes, Staates und Reiches. Stuttgart, 1950. Bd. 2, S. 622. (Schriften der MGH; Bd. 10).

**16 Блок М. Короли-чудотворцы... С. 142. Тезис М. Блока, сформулированный в 1924 г., стал общим местом в историографии. См., например: Schieffer R. Die Karolinger. Stuttgart; Berlin; Köln, 1992. S. 58-60; Prinz F. Grundtagen und Anfänge. Deutschland bis 1056. München, 1985 (Neue deutsche Geschichte; Bd. 1). S. 89; Angenendt A. Das Frühmittelalter. Die abendländische Christenheit von 400 bis 900. Stuttgart; Berlin; Köln, 1990. S. 283-284; Fried J, Der Weg in die Geschichte. Die Ursprünge Deutschlands bis 1024. Frankfurt a. M.; Berlin, 1998. S. 288-289.

**17 Jäschke K.-Ü. Bonifatius und die Königserhebung Pippins des Jüngeren // AfD. 23. 1977. S. 25-54. Jarnut J. Wer hat Pipin 751 zum König gesalbt? // FMSL 16. 1982. S. 45-57. К проблеме происхождения помазания франкских королей: Prelog J. Sind die Weihesalbungen insularen Ursprungs? // FMSt. 15. 1979. S. 303-356; Angenendt A. Bonifatius und das Sacramentum initiationis. Zugleich ein Beitrag zur Geschichte der Firmung // Römische Quartalschrift für christliche Altertumskunde und Kirchengeschichte. 72. 1977. S. 113-183; Enright M.J. Iona, Tara and Soissons, The Origin of the royal anointing ritual. Berlin; N. Y., 1985. (Arbeiten zut Frühmittelatterforschung: Schriftenreihe des Instituts für Frühmittelalterforschung; Bd. 17). Особ. S. 24-26, 85-87.

**18 Об акте помазания в сравнении западной, поздневизантийской и русской литературы см.: Успенский Б.А. Царь и патриарх. Харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998. Особ. с. 114-135.

**19 Anton H.-H. Fürstenspiegel und Herrscherethos in der Karolingerzeit. Bonn, 1968. S, 51-53, 110-111 (Bonner historische Forschungen; Bd. 32). О восточно-римской традиции см.: Ibid. S. 129-130, Anm. 301, а также Kampers F. Rex et sacerdos // Historisches Jahrbuch. 45, 1925. S. 495-515; Voigt K. Staat und Kirche von Konstantin dem Großen bis zum Ende der Karolingerzeit. Stuttgart, 1936, S. 75-77; Tellenbach G. Libertas. Kirche und Weltordnung im Zeitalter des Investiturstreites. Stuttgart, 1936. S. 73-75; Mohr W. Die karolingische Reichsidee. Münster, 1962. S. 50-52 (Aevum Christianum; Bd, 5); Staubach N. «Cultus divinus» und karolingische Reform // FMSt. 18.1984. S. 546-581. Здесь S. 550-551. Иначе применительно к правлению Карла Великого: Hattenhauer H. Das Herz des Königs in der Hand Gottes. Zum Herrscherbild in Spätantike und Mittelalter // ZRG Kan. Abt. 67,1981. S. 1-35. Oco6. S. 30; Angenendt A. Das Frühmittelalter... S. 304. А. Ангенендт тем не менее предостерегает против того, чтобы воспринимать идею rex et sacerdos через призму новоевропейских представлений о духовном и светском, в отрыве от господствовавшего тогда убеждения в их органическом единстве. Не вполне проясненной остается проблема происхождения литургических функций государя. См.: Mathé P. R. Studien zum früh- und hochmittelaiteriichen Königtum. Eine problemgeshichtliche Untersuchung über Königtum, Adel und Herrscherethik. Zürich, 1977. S. 4S-50, 110-112. Как бы ни относиться к рецепции Каролингами представления rex et sacerdos, но на практике правление Карла Великого, действительно, выглядит «теократическим» (Fleckenstein J. Die Bildungsreform Karls des Großen als Verwirklichung der norma rectitudinis. Bigge-Ruhr, 1953. S. 68). И будет не слишком большим преувеличением назвать Карла «франкским Юстинианом» (Rahner H. Kirche und Staat im frühen Christentum. Dokumente aus acht Jahrhunderten und ihre Deutung. München, 1961. S. 286). И. Фрид, кроме того, подчеркивал, что в окружении Карла были и те, кто явно стремился поставить власть императора выше власти папы. Таков, например, Теодульф Орлеанский (Fried J. Ludwig der Fromme, das Papsttum und die fränkische Kirche // Charlemagne' s Heir. New perspectives on the reign of Louis the Pious (814-840). Oxford, 1990. S, 231-273. Здесь S. 233-235). Очерк развития политической доктрины Византии и так называемой Kaiseridee см.: Культура Византии IV – первая половина VII в. М, 1984. В главе, в частности, констатируется, что «оригинальность и неповторимость» византийской политической теории заключалась в «органическом синтезе трех компонентов: антично-эллинистических традиций, римской государственности и христианства» (с. 98). См. также исследования Kaiseridee в связи со взаимоотношениями императора и церкви: Медведев И. П. Некоторые правовые аспекты византийской государственности // Политические структуры эпохи феодализма в Западной Европе (VI-XVII вв.). Л., 1990. С. 7-45. Особ. с. 33-39; Чичуров И. С. Политическая идеология Средневековья: Византия и Русь. К XVIII Международному конгрессу византинистов. М., 1990. Особ. с. 39-46 (особый акцент на IX в.).

**20 Paulinus Aquiliensis, Libellus sacrosyllabus episcoporum Italiae // MGH. Concilia. 2, 1. P. 142. См. также: Ewig E. Zum christlichen Königsgedanken im Frühmittelalter // Das Königtum. Seine geistigen und rechtlichen Grundlasen. Konstanz, 1954. S. 7-73. Здесь S. 64. Anm. 262; Anton H.-H. Fürstenspiegel…, S. 110-111.

**21 Admonitio generalis // MGH, Capitularia regum Francorum 1. Nr. 22. P. 53-54. Об авторстве Алкуина см.: Scheibe F.-C, Alcuin und die Admonitio generalis // DA. 14. 1958. S. 221-229. Об образе Иосии см.: Ewig E. Zum christlichen Königsgedanken… S. 61; McKitterick R. The frankish church and the Carolingian reforms, 789-895. London, 1977, P. 2-3; Anton H.-H. Fürstenspiegel... S. 108, 456.

**22 Admonitio generatis... P. 53.

**23 Цитата из пролога к актам Майнцского синода 813г. (Concitium Moguntiensis// MGH. Concilia. II, 1. Nr. 36, P, 259). О каролингских соборах см.: Hartmann W. Die Synoden der Karolingerzeit im Frankenreich und in Italien. Paderborn, 1989; Angenendt A. Das Frühmittelalter... S. 324, 350-352.

**24 McKitterick R. The Frankish Kingdoms under the Carolingians, 751-987. London; N.Y., 1983. P. 125-126; Semmler J. «Iussit... princeps renovare... praecepta». Zur verfassungsrechtlichen Einordnung der Hochstifte und Abteien in die karolingische Reichskirche // Consuetudines monasticae. Eine Festgabe für K. Hallinger aus Anlaß seines 70. Geburtstages. Roma, 1982, S. 97-124. (Studia Ansefmiana; T. 85).

**25 Staubach N. «Cultus divinus»... S. 555. См. также II, l, 2.

**26 Ibid. S. 562-573. На русском языке о «Жизни Карла Великого» см. неопубликованную кандидатскую диссертацию А. П. Левандовского: Эйнгард и каролингская традиция (М., 1946), а также его перевод «Жизни Карла Великого», местами, к сожалению, неточный и неполный: Эйнгард. Жизнь Карла Великого // Прометей. Историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей» М., 1977. Т. 11; Левандовский А. П. Карл Великий. М., 1995. С. 177-206.

**27 Эйнгард говорит о Карле: Circa pauperes sustentandos et gratuitam liberalitatem, quam Greci elemosinam vocant, devotissimus... См.: Einhardus. Vita Karoli Magni. Stuttgart, 1981. C. 27. P. 50. Перевод А. П. Левандовского здесь неточен. Ср.: Левандовский А. П. Карл Великий… С. 197. О словах Евангелия напоминал государям и Смарагд Сен-Мишельский в первом каролингском зерцале правителя: Smaragd. Via regia //MPL.102 C.10-11. Col. 950-952. См. также: Herz M. Sacrum commercium. Eine begriffsgeschichtliche Studie zur Theologie der römischen Liturgiesprache. Mönchen, 1958, (Münchener theologische Studien; II, 15). S. 265-267; Löwe H. «Religio Christiana», Rom und das Kaisertum in Einhards Vita Karoli Magni // Storiografia e Storia. Studi in onore di Eugenio Duprè Theseider. Roma, 1974. T. l, P. 1-20. Здесь P. 7; Boshof E. Untersuchungen zur Armenfürsorge im fränkischen Reich des 9. Jh. // Archiv für Kulturgeschichte. 58. 1976. S. 265-339. Здесь S. 266; Staubach N. «Cultus divinus»… S. 570-581; Wollasch J. Toten-und Armensorge // Gedächtnis, das Gemeinschaft stiftet. München, Zürich, 1985. S. 9-38. Особ. S. 9-10.

**28 Обзор историографических мифов о Людовике см.: McKeon P.R. The Empire of Louis the Pious: Faith, Politics and Personality // Revue benedictine, 90.1980. P. 50-62; Staubach N. «Des großen Kaisers kleiner Sohn»: Zum Bild Ludwigs des Frommen in der älteren deutschen Geschichtsforschung // Charlemagne' s Heir... S. 701-721 (Статья Н. Штаубаха значительно выходит за пределы немецкой историографии, обозначенной в заглавии статьи). Специально о происхождении знакового для старой историографии прозвища Людовика: Schieffer R. Ludwig «der Fromme». Zur Entstehung eines karolingischen Herrscherbeinamens // FMSt. 16. 1982. S. 58-73. Пересмотр правления Людовика начался с работ Ф. Л. Гансхофа и Т. Шиффера: Ganshof F. L. Louis the Pious Reconsidered // History. 42.1957. P. 171-180; Schieffer Th. Die Krise der karolingischen Imperiums // Aus Mittelalter und Neuzeit. G. Kallen zum 70. Geburtstag dargebracht, Bonn, 1957. S. 1-15. Самые разнообразные стороны правления Людовика под разными углами зрения были рассмотрены в объемном труде, подготовленном историками Англии, Германии и Франции по результатам первого специализированного коллоквиума в Оксфорде в 1986 г. и вышедшем под редакцией П. Годмана и Р. Коллинса: Charlemagne's Heir... Авторы этого тома, в целом признавая преемственность в правлении Карла и Людовика, подчеркивают концептуальную завершенность, методичность и глубину реформ Людовика. О правлении Людовика на русском языке см.: Левандовский А. П. Карл Великий... С. 152-165. Характеристика Людовика у А. П. Левандовского выдержана в традиционных тонах: «благочестивый наследник», «слабость», «безразличие» и т. п., а го реформаторская деятельность рассматривается всего лишь как причина распада империи.

**29 Т. Шиффер охарактеризовал даже Ordinatio imperii как «абсолютную вершину каролингской эпохи и франкской истории» См.: Schieffer Th. Die Krise des karolingisher Imperiums // Aus Mittelalter und Neuzeit. Bonn, 1957. S. 8, 14. Также: Hagermann D. Reichseinheit und Reichsteilung. Bemerkungen zur Divisio regnorum vun 806 und zur Ordinatio Imperii von 817 // Historisches Jahrbuch. 95. 1075, S. 278-307. Более взвешенные позиции занял П. Классен, а вслед за ним Е. Эвиг и X. Бойманн, называвшие Карла Великого spiritus rector новой концепции империи (Classen P. Karl der Große und die Thronfolge im Frankenreich // Festschrift H. Heirnpel zum 70. Geburtstag. Göttingen, 1972. Bd. 3. S. 109-134; Ewig E. Überlegungen zu den merowingischen und karolingischen Teilungen // Nascita dell'Europa ed Europa carolingia. Un'equazione da vertficare, Spoleto, 1981, P. 225-253 (Settimane di studio; Vol. 27); Beumann H. Unitas ecclesiae, unitas impeni, unitas regni. Von der imperialen Reichseinheitsidee zur Einheit der Regna // Ibid. P. 531-571). В то же время и К. Ф. Вернер, и Э. Босхоф, посвятившие этой проблеме объемные штудии, хотя и признают некоторую преемственность от Карла, подчеркивают тем не менее важность правления именно Людовика. Более того, в форсированной разработке публично-правовой идеи императорской власти они усматривают возможную причину кризиса империи, для части элит которой эта концепция государства оказалась чуждой. См.: Werner K.F. Couverner l'empire chretien — Idées et réalités // Charlemagne's Heir... P. 1-123; Boshof E. Einheitsidee und Teitungsprinzip in der Regierungszeit Ludwigs des Frommen // Idem. S. 161-189.

** 30 Это обстоятельство едва ли вызывает удивление, если учесть, что церковь представляла собой единственную модель социальной организации поверх весьма пестрых политических образований варваров. См.: Schieffer Th. Die Krise... S. 9-10; Soshof E. Erzbischof Agobard von Lyon. Leben und Werk. Köln; Wien, 1969 (Kölner Historische Abhandlungen; Bd. 17). S. 323-324; Fried J. Der Karolingische Herrschaftsverband im 9. Jh. zwischen «Kirche» und «Königshaus» // HZ. 235. 1982. S. 11-43.

**31 Ordinatio imperii // MGH Capitularia regum Francorum 1. P, 270.

**32 Nithard. Historiarum libri IV / Ed. E. Müller. Hannover, 1907. L. l, 3. P.4 (MGH SSRG in us. schol.). См. также: Staubach R «Cultus divinus»... S. 558-560.

**33 Ibid. S. 559. См. также: Staubach N. Das Herrscherbild Karls des Kahien. Formen und Funktionen der monarchischen Repräsentation im Mittelalter. Münster, 1982. S. 239-241, 260-261; Ullmann W. The Carolingian Renaissance and the Idea of Kingship. London, 1969. P. 114-116.

** 34 Астроном, прославляя Людовика, еще как короля Аквитании, в качестве rex et sacerdos, имел в виду его circa divinum cultum et sanctas aecclesine exaltationem, а также его миролюбивое и благое правление, любовь к чтению и пению (Astronomus. Vita Hludowici impecatoris / MGH SS 2, C. 19. P. 616). Об Астрономе см.: Ронин В. К. Светские биографии в каролингское время: «Астроном» как историк и писатель // СВ. 46. 1983. С. 165- 183. Хотя в статье В. К. Ронина специально и не рассматривается правление Людовика Благочестивого, над его анализом сочинения Астронома всецело довлеет негативный историографический образ этого императора. См., например: «Напрасно Аноним пытался приравнять Людовика к его отцу: он только внес свою лепту... в нелестное для его героя предание о «короле-монахе» (с. 183).

**35 Hludovicus Pius. Admonitio ad omnes regni ordines // MGH Capitularia regum Francorum I. Nr. 150. P. 303. Этот капитулярий Людовика датируется в историографии 823-825 гг. и рассматривается как едва ли не революционный прорыв от государства личных связей к государству функционеров ((Guillot O. L'exhortation au partage des responsabilités entre l'empereur, l'épiscopat et les autres sujets vers le milieu du règne de Louis le Pieux // Prédication et propagande au moyen âge: Islam, Byzance, Occident. Paris, 1983, P. 92. (Penn, Paris and Dumbarton Oaks Colloquia; Vol. 3); Werner K.F Couverner l'empire chrétien... P. 87. N. 320. P. 88-92). Н. Штаубах видит в словах Людовика шаг к ограничению императорской власти в церковной сфере (Staubach N. «Cultus divirvus»…, S. 558-559. Anm. 37a).

**36 Frank K.S. Vom Kloster als scola dominici servitii zum Kloster ad servitium imperii // StMOSB. 91. 1980. S. 80-97.

**37 Кроме зерцала Via regia, Смарагд написал обширный комментарий к уставу Св. Бенедикта, а также особый труд о монашеском служении Diadema monachorum. См. о Смарагде: Eberhardt O. Via regia. Der Fûrstenspiegel Smaragds von St. Michiel und seine literarische Gattung. München, 1977.

**38 Note T.F.X. The Monastic Idéal... P. 248-250.

**39 Goetz H. W. Structuren der spätkarolingishen Epoche im Spiegel der Vorstellungen eines zeitgenössischen Mönches, Bonn, 1981. S. 11-12. О статусе имперского аббатства см.: Santifaller L. Zur Geschichte des ottonischsalischen Reichskirchensystems. Wien, 1964, Особ. S. 34-35, (Sitzungsberichte der Österreichischen Akademie der Wissenschaften. Philosophisch-historische KL; Bd. 229). Специфику самосознания монастырей империи в связи с вопросом о так называемой «враждебности» клюнийцев императорской власти отмечал в свое время Й. Воллаш, ограничиваясь, правда, лишь рамками «реформаторского монашества». См.: Wollasch J. Cluny und Deutschtand // Studien und Mitteilungen zur Geschichte des Benediktinerordens und seiner Zweige. 1992, Bd. 103. Hft. 1. S. 7-32.

** 40 Notker. Gesta Karoli Magni imperatoris / Ed. H. F. Haefele // MGH. SSrG n.c. München, 1959. P. 67, 11-12.

*41 Goetz H.-W. Op. cit. S. 12. Характерно, что современник Карла Винитар, один из первых известных нам писцов санкт-галленского скриптория, отчетливо переживал личную ответственность перед императором: «Отважный герой, в войнах врагов поражающий, / Король Карл блеском души никому не уступит, / Он не потерпит колючки ошибок в книге, / Разве он, возвышенный, не исправлял их в благом усердии». Цит. по: Бершин В. Латинская литература в Санкт-Галлене // Культура аббатства Санкт-Галлен. Баден-Баден, 1996. С. 146.

**42 Coetz H.-W. Op. cit. S. 12.

**43 Ekkehard IV. Casus sancti Galli // Hrsg. und übers. H. F. Haefele. Darmstadt, 1980. C. 47. P. 108.

**44 Goetz H.-W. Op. Cit. S. 13.

**45 Не объясняется ли этим «имперским кругозором» санкт-галленцев и строительство церкви Св. Лаврентия, святого, якобы даровавшего Оттону Великому победу над венграми в 955 г. и почитавшегося поэтому во многих других регионах империи. Характерно, что также в 955 г. в Санкт-Галлене берет начало общеимперская летопись – Annales Sangallenses maiores.. Ф. Й. Шмале отмечал, что с победы на реке Лех начинается возрождение историографии, претендующей на освещение событий в рамках всего Восточно-Франкского государства. Однако эта историография, в том числе и санкт-галленская анналистика, по мнению Ф. И. Шмале, на деле сохраняла связь со своим конкретным регионом и, скажем, персона государя интересовала писателя лишь постольку, поскольку он контактировал с местом, где проживал автор данных анналов. Schmale F. J. Funktion unf Formen mittelalterlicher Geschichtsschreibung, Darmstadt, 1993, S. 130-131. Помимо Gesta caroli Annales Sangallenses maiores, в данном контексте следует упомянуть также Susceptacula regum. См. о них ниже.

** 46 О других визитах см.: Berschin W. Eremus und Insula. Wiesbaden, 1987. S. 41-43.

**47 Gozbertus. Miracula s. Galli // MGHSS 2. C. 11. P. 23.

**48 См., например: Notker. Gesta... 2, 8. P. 61, 1. В целом о проблеме: Schmid K. Brüderschaften mit den Mönchen aus der Sicht des Kaiserbesuchs im Galluskloster vom Jahre 883 // Churrätisches und st. gallisches Mittelalier. Festschrift für O. Clavadetscher zu seinem 65. Geburtstag. Sigmaringen, 1984. S. 173-194.

**49 Ekkehard IV. Casus... C. 76. P. 158.

**50 Ibid. C. 118. P. 230.

**51 Aнонимный продолжатель Casus s.i Galli даже сравнивает аббата Иммо с современными ему правителями: «Ни одному из государей в те времена, когда земля обратилась ко злу, не довелось совершить за столь короткий отрезок времени столь значительные деяния» (Continuatio I // МGНSS 2. Р. 151).

**52 После получения от Людовика Благочестивого подтверждения своих привилегий монахи «вернулись к себе свободными» (Ratpertus. Casus // MGHSS 2. C 6. P. 66).

**53 Ibid. C. 1. P. 62.

**54 Wetti. Vita s. Galli // MGHSS 2. P. 12; Walafridus. Vita s. Galli // MGHSSRM 2, C. 21. P. 299-300.

**55 Gozbertus. Miracula s. Galli.., C. 11. P. 24.

**56 Die Tegernseer Briefsammlung (Froumund) / Ed. K. Strecker // MGH. Ep. sel. T. III. Berlin, 1925. Nr. 125. P. 142.

**57 Посещение монастыря Генрихом I предполагается на основании занесения его в книгу побратимов аббатства. См.: Schmid K. Neue Quellen zum Verständnis des Adels im 10. Jh. // Die Thronfolge in ottonish-frühdeutsche Zeit. Darmstadt, 1971. S. 391-393, 395, 397-401. О визитах государей в Санкт-Галлен в целом: Schmid K. Königtum, Adel und Klöster am Bodensee bis zur Zeit der Städte // Der Bodensee: Landschaft, Geschichte und Kultur. Sigmaringen, 1982. S. 531-576; Berger J. M. Gastfreundschaft im Kloster St. Gallen im 9. und 10. Jh. // Studien und Mitteilungen zur Geschichte des Benediktinerordens und seiner Zweige. 1993. Bd. 104. Hft. 1. S. 41-134; Bd. 104. Hft. 2. S. 225-314.

**58 Bulst W. Susceptacula regum. Zur Kunde deutscher Reichsaltertümer // Corona Quernea. Festschrift für K. Strrecker. Leipzig, 1941. S. 97-135.

**59 Ratpertus. Casus... P. 74.

**60 Ekkehard W, Casus s. Galli... C. 38. P. 86.

**61 Ibid. C. 14-16. P. 40-42.

**62 Goetz H.W. Der letzte «Karolinger»? Die Regierrung Konrads I. im Spiegel seiner Urkunden // Archiv für Diplomatik. 1980. Bd. 26. S. 7.

**63 Reinhart H. Der St. Galler Klosterplan. St. Gallen, 1952, S. 12-13.

**64 В историографии нет полной уверенности в том, что преследователи Отмара – Варина и Руодхарда, действительно были предками Конрада из рода Вельфов (Fleckenstein J. Über Herkunft der Weifen und ihre Anfänge in Süddeutschland // Studien und Vorarbeiten zur Geschichte des großfränkischen und frühdeutschen Adels. Freiburg, 1957, S. 99-100).

**65 Ekkehard IV. Casus s. Galli... C. 138. P. 268.

**66 Ibid. C. 144. P. 278.

**67 Ibid. C. 145. P.280.

**68 О попытках реформ Санкт-Галлена и отношении к ним Эккехарда IVсм.: Усков Н.Ф. «Солнце взошло на Западе: санкт-галленский монастырский патриотизм в раннее Средневековье // Средние века. 1997. вып. 60. С. 118-142. Он же. Убить монаха... // Казус 1997 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. М., 1999.

**69 Ekkehard IV. Casus s. Galli... C. 146-147. P. 282-284.

**70 Berger J.-M. Die Gastfreundschaft... Tl. 2. S. 234.

КОЧУЮЩИЕ КОРОЛИ... (начало)

Fri, 23 May 2008 14:45:56 GMT

Н. Ф. Усков (Москва, МГУ)

КОЧУЮЩИЕ КОРОЛИ: ГОСУДАРЬ И ЕГО ДВОР В МОНАСТЫРЕ

Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда. / Под ред. Н.А. Хачатурян. Вып. 1. – М., СПб: Алетейя, 2001. – 352 с. – С. 33 - 67.

То, что короли раннего и во многом еще классического средневековья жили и правили в дороге, хорошо известно. Пожалуй, проще всего оценить силу или слабость короля, эффективность его власти, взглянув на итинерарий – маршрут передвижений государя и его свиты: король отнюдь не совершал плановых поездок по стране в соответствии с четко установленным графиком, но в своем еще слабо интегрированном, этнически, экономически и культурно разобщенном королевстве, не имеющем действенного аппарата управления, был там и тогда, где и когда его власть находилась под угрозой (если, конечно, у него хватало ресурсов эту угрозу предотвратить), либо там и тогда, где и когда было просто необходимо напомнить о своей персоне, возобновить отношения верности со своими подданными, либо, наконец, там и тогда, где и когда король мог рассчитывать на содержание себя и своей свиты, ибо ни одна область, ни одно поместье короля не могли постоянно кормить государя и его окружение **1. Не стоит забывать здесь и о других мотивах мобильности средневековых монархов: к таковым относятся удовлетворение духовных потребностей (посещение тех или иных святынь causa orationis) и развлечения, прежде всего охота.

Как выглядела жизнь кочующего «двора», можно представить, проведя достаточно простые расчеты. Например, весьма деятельный римско-германский император Генрих II, вызывавший откровенное раздражение своими постоями в тех областях, которых его предшественники из Саксонской династии избегали, побывал в течение своего 22-летнего правления 11 раз в Ахене, столько же в Регенсбурге, 16 раз в Магдебурге, 5 раз в Базеле и т. д. И это лишь наиболее удаленные друг от друга пункты итинерария Генриха в немецком королевстве (не забудем о его войнах на восточной границе империи и трех походах в Рим). По меньшей мере каждые два года король ездил из Ахена в Регенсбург. По современным дорогам ему пришлось бы преодолевать 585 км. В начале XI в. это расстояние, без сомнения, было куда более протяженным и не только потому, что королю, сообразуясь с актуальными нуждами, требовалось отклоняться от прямого маршрута. Естественно, что при тогдашнем состоянии сухопутных дорог нередко предпочитали хотя порою и более длинные, но относительно удобные, безопасные и экономичные водные пути. Передвигаясь же по суше, приходилось обходить всевозможные естественные преграды, например, сторониться поймы рек, непроходимой при разливах. Кроме того, королю следовало избегать малонаселенных областей, поскольку в таковых было нелегко найти пропитание для свиты, численность которой могла достигать 1000 человек, и для еще большего количества лошадей. Но даже для того, чтобы преодолеть современное расстояние в 585 км, Генриху II понадобилось бы безостановочно двигаться примерно 20 дней – по 30 км в дневное время суток, если абстрагироваться здесь от различной протяженности светового дня в течение года. **2 Свои коррективы, без сомнения, вносила и непогода.

Передвижения короля и его свиты по стране – это не только череда всевозможных естественных неудобств и опасностей, – это, собственно, и есть власть государя в действии, ее материализация в отдельных местностях королевства и в отношениях с различными социальными группами, к каковым, среди прочего, относятся монастырские общины. Начиная с эпохи Каролингов, монастыри часто являются не только остановками государей на пути их следования, но и непосредственной целью поездки, о чем свидетельствуют хотя бы дипломы франкских и продолжавших их традиции немецких государей IX –XI вв., значительная часть которых, а порою и большинство, составлялась во время остановок в крупных аббатствах королевства. Пребыванию восточнофранкских государей и их двора в одном из крупнейших имперских аббатств, а именно в аббатстве Санкт-Галлен (совр. Восточная Швейцария), и посвящена эта статья. Дабы выявить специфику «контакта» короля и монастырской общины, следует прежде всего остановиться на характеристике того особого места, которое, начиная с эпохи Каролингов, монашество заняло в системе средневековой государственности, превратившись «в один из несущих столпов системы социально-политического господства» **3.

Имперское монашество и власть

Термин «имперское монашество» **4 возник в немецкой исторической науке непосредственно в контексте создания дипломатики как специальной исторической дисциплины во второй половине XIX в. С выходом в свет фундаментального труда Теодора Зиккеля, а именно той его части, которая была посвящена каролингским привилегиям иммунитета и защиты **5, а также работы другого крупного источниковеда, Юлиуса Фиккера, об имперской собственности **6, историки стали выделять «королевские», или «имперские», монастыри как особую правовую группу.

Эта предыстория изучения имперского монашества прежде всего в политико-юридическом аспекте наложила печать на его исследование в немецкой исторической науке последующих десятилетий. Постепенно оформившийся в историографии XX в., под влиянием работ М. Блока, Э. X. Кантаровича и П. Э. Шрамма, интерес к средневековым представлениям о власти, способам ее легитимации и репрезентации побудил исследователей взглянуть на феномен имперского монашества под иным углом зрения, а именно в контексте спиритуализации королевской власти в эпоху Каролингов. Прежде остававшиеся без внимания пространные аренги королевских и императорских дипломов, содержащие мотивы основания монастырей или их дотации, теперь оказались в центре внимания многих историков. В контексте изучения феномена имперской церкви в целом рассматривались и новые функции монашества, как-то: молитвы «во упрочение королевства» (pro stabilitate regni), участие в совете и комлектовании войска, прием государя и его свиты во время разъездов по стране. Здесь следует назвать работы X. Хаттенхауэра **8, Н. Штаубаха **9, Г. Цилински **10, К. Брюля **11, П. Виллмеса **12 и др. Параллельно монастырская политика Каролингов вызывала растущий интерес ученых и в связи с открытой во второй половине XX в. проблематикой memoria: дарения и основания государей pro remedio animae, ради литургического поминовения, наряду с дарениями и основаниями простых мирян стали объектом тщательного изучения в трудах Мюнстерско-фрайбургской школы. **13

Имперское монашество складывается в правление Пипина Короткого, Карла Великого и Людовика Благочестивого во второй половине VIII – первой четверти IX в. **14 Путь, пройденный могущественным австразийским родом к трону Меровингов, путь борьбы с влиятельными кланами франкской знати и «епископскими республиками» – это одновременно история основания частных монастырей Каролингов, собирания под их властью монастырей соперничающих родов и епископских династий. Истоки имперского монашества следует искать поэтому в практике частной церкви VII –VIII вв., а переходя с юридического языка на язык «социальной истории» – в тенденциях к сакрализации частной власти, равно как и в процессах «внутренней» христианизации варваров, обусловивших развитие представлений об особой роли монашества в обеспечении земного и загробного благополучия.

Постепенное создание Каролингами новой идеологии королевской власти во второй половине VIII – первой четверти IX в. вывело принадлежащие им монастыри из частной сферы в сферу публичную. Монастыри обрели новые функции в рамках imperium Christianum, как-то: молитвы о государе, его семье и pro stabilitate regni, поминовение, участие аббата в совете, а монастырских milities в комплектовании войска, которое могло до 2/3 состоять из монастырских людей, наконец, прием государя и его свиты во время разъездов по стране. Эти функции источники нередко именуют servitium regis. Правовой статус имперских монастырей определяли привилегии, выданные м майордомами от имени короля, королями и императорами из рода Каролингов, а именно привилегии иммунитета, королевской защиты (mundiburdium, defense, tutio) и свободного выбора аббата. Прежде всего статус имперского сообщала монастырю привилегия защиты. Германский munt – защита, составлял основу отношений господства – подчинения **15. Именно эта привилегия ставила монастырь в зависимое положение от династии. Материальной основой служения империи должны были стать обширные земельные владения и права, которые щедро передавались монастырям как Каролингами, так и продолжавшими их традиции Оттонами и Салиями. Нередко за этими дарениями стояли вполне практические соображения: передав земли фиска в собственность монастырю, так сказать освятив их, государи, контролировавшие выборы предстоятелей, могли надеяться сохранить ресурсы и права короля на определенной территории от их узурпации местными династами. Именно в эпоху Каролингов монастыри превращаются в крупнейших землевладельцев империи. Значительные имущественные ресурсы монастырей позволяли королям рассчитывать на радушный прием в имперских обителях. Разумеется, не только возможность кормления двигала государями, объезжавшими крупнейшие аббатства своего королевства. Сам факт посещения прославленной обители, пребывание в среде монахов следует рассматривать как часть репрезентации королевской и императорской власти, как важную составляющую идеологии и практики властвования, начиная с эпохи Каролингов.

Стремление Каролингов отыскать некие особые идеологические аргументы, обосновывающие справедливость собственных притязаний на франкский престол, желание «скрасить узурпацию» трона у династии Меровингов сообщили решающий импульс развитию новой концепции королевской власти. **16 В 751 г. Пипин, согласно анналам, был перед своим возведением на трон в Суассоне помазан «рукою святой памяти Бонифация архиепископа». **17 Помазание, прежде не известное франкам, с одной стороны, ставило короля в ряд с ветхозаветными царями, а с другой – символизировало божественное происхождение его власти, снизошедшей на избранника в результате магического обряда, церковного таинства так же, как посредством помазания нисходит на священнослужителя власть вязать и разрешать. **18

Сакрализация королевской власти служила не только упрочению положения честолюбивого рода в конкретной политической обстановке середины VIII в. В перспективе возникший тогда образ правителя, обретая со временем все новые и новые черты (увеличивая пропасть между «простым смертным» и государем), стал одним из важнейших инструментов осуществления королевской власти, расширения и одновременно внутренней консолидации франкской империи, вобравшей в себя разные этносы, культуры, сообщества, политические союзы, экономики.

Ключевую роль в оформлении новой идеологии сыграло правление Карла Великого (768 – 814). В историографии предпочитают говорить с осторожностью о рецепции Каролингами восточно-римской и в сущности античной традиции iereus kai basileus – rex et sacerdos. Изредка встречающийся в западноевропейских источниках VI – IX вв. титул rex et sacerdos служил скорее прославлению добродетелей и благочестивых деяний отдельных выдающихся государей, но не обоснованию теократической власти правителя вообще. **19 Павлин Аквилейский весьма характерно описывал круг обязанностей Карла: «Следует просить миролюбивейшего государя нашего, чтобы он ради Христа сражался при поддержке Господа за нас против видимых врагов, а мы за него, вымолив силу Господню, будем бороться духовным оружием против невидимых врагов... Пусть он, сострадающий, прощает пленникам, помогает угнетенным, расторгает давящие путы, да будет он утешением вдовам, облегчением обездоленным, да будет он государем и отцом, да будет царем и священником». Не о прерогативах государя в вопросах догматики или церковной юрисдикции идет здесь речь. Милосердие, покровительство слабым и защита Церкви от «видимых врагов» дарует государю титул rex et sacerdos. **20

Особенно существенным для новой идеологии оказался образ ветхозаветного Иосии, возникающий в программном документе Карла Великого, Admonitio generalis, которая в 789 г. была написана Алкуином: «Мы читаем в книгах царств, с каким старанием святой Иосия стремился с помощью поездок, улучшений и наставлений вернуть пожалованное ему Богом царство к почитанию истинного Бога (ad cultum veri Dei). Я, правда, не хочу равнять себя с этим святым мужем, но все же в том и состоит наша обязанность, чтобы мы следовали примеру святых, в особенности же в объединении по возможности большего числа людей в усердии к благой жизни во славу нашего Господа Иисуса Христа». **21

Благой государь несет ответственность перед Господом за состояние cultus divinus во вверенной ему Богом стране, ибо от этого прежде всего и зависит благополучие народа. Эта высшая ответственность тем не менее не исключает сотрудничества с пастырями Церкви, напротив, предполагает его. Admonitio generalis как раз и обращена к «пастырям церквей Христовых, правителям своих стад и светочам этого мира» в расчете на их понимание и содействие трудам государя. **22 Синоды Карла Великого, на которых присутствовали как графы, так и прелаты, в том числе впервые аббаты имперских монастырей, решали вопросы de statu verae religionis ac de utilitate et profectu Christianae plebis, иными словами, вопросы, относящиеся к духовной и физической жизни «христианского народа». **23

Ответственность государя за состояние cultus divinus во вверенной ему стране подразумевала исполнение пяти обязанностей. Во-первых, правителю надлежало заботиться о распространении христианской веры, уничтожении язычества. Во-вторых, употребить свой меч при необходимости для защиты церкви, defensio ecclesiae. Привилегии королевской защиты жалуются не только монастырям, но начиная с правления Людовика Благочестивого и епископствам. **24 Под защитой государя находится сам Апостольский Престол. В-третьих, государь должен распространять и защищать Закон от искажений и профанации. В-четвертых, монарху следовало заботиться о восстановлении и убранстве храмов. Дарения церквям и монастырям, основание новых храмов, обителей и епископств надлежит рассматривать в контексте как раз этого представления. **25 Преамбулы королевских дипломов или же 26 – 27 главы «Жизни Карла» Эйнгарда, или помещенное там же знаменитое завещание императора **26 – весьма красноречивые тому свидетельства. Наконец, к добродетелям и обязанностям государя относилась misericordia, проявлявшаяся в защите слабых и угнетенных, заботе о вдовах, сиротах и нищих, что благодаря словам Евангелия от Матфея (25, 35 – 37) рассматривалось как жертва Богу, как sacrum commercium. Пожертвования церквям и нищим стоят всегда в одном ряду, поскольку как в сознании государей, так и теологов имущество церкви отождествлялось с имуществом бедных – patrimoniae pauperum. **27

КОЧУЮЩИЕ КОРОЛИ... (продолжение)

Fri, 23 May 2008 14:44:04 GMT

Правление Людовика Благочестивого (814 – 840) вносит ряд новых акцентов в сложившуюся при Карле идеологию христианского государя. Примерно с 50-х гг. XX в. личность Людовика, которая прежде вызывала у многих историков едва скрываемое раздражение, все больше привлекает внимание исследователей. «Малое дитя великого императора», то ли Pius, то ли Debonnaire, чрезмерное «благочестие» (читай «благодушие») которого якобы и погубило империю, сменил образ мудрого реформатора, продолжателя дела Карла или даже революционного новатора, опередившего своего отца и само время. **28

Прежде всего в заслугу Людовику и его теологам ставится разработка идеи единства империи, получившей свое выражение в Ordinatio imperii 817 г. **29 Идея единства империи естественно вырастала из теологии. **30 Соответственно единство понималось не только как политическое единство corpus Christianum в духе Ordinatio imperii 817 г., хотя уже такая initas imperii рассматривалась Людовиком как богоугодная, богоустановленная и богохранимая: ее распад вследствие division humana неизбежно вызовет гнев Господа. **31 Людовик и его сановники требовали единства внутреннего, что нашло выражение в унификации прежде всего церкви и монашества. Более четко, чем при Карле, в правление Людовика формулируется тезис о зависимости благополучия «христианского народа», res publica, от состояния cultus divinus, которым, по словам биографа Людовика, Нитхарда, omnis ordo tuetur ac regitur. **32 Дальнейшее развитие этот сюжет получает с рецепцией в середине IX в. Ареопагитик с характерным для них параллелизмом земной и небесной иерархий. **33

Хотя Астроном и утверждал, что Людовика «дела его прославили не только королем, но скорее священником», император тем не менее не притязал на священническую власть. По словам Людовика, персона монарха, осуществляющего по воле Бога «попечение о его святой церкви и королевстве этом» (sanctae suae ecclesiae et regni huius curam), есть «средоточие этого служения» (summa huius ministerii). Вместе с тем «божественной властью и человеческим установлением» ministerium «разделен по частям, дабы всякий на своем месте и в своем сословии имел собственную часть от нашего служения; отсюда явствует, что я должен быть для всех вас увещевателем (admonitor), а всем вам надлежит быть нашими помощниками (adiutores)». **35

Спиритуализация королевской власти в корне изменила судьбы монашества. Поступило ли монашество, которое в «золотой век» являлось «школой служения Господу», на «службу империи», как считал К. 3. Франк? **36 На этот вопрос можно ответить утвердительно только при одном условии: если отбросить в сторону новоевропейское противопоставление мирского и светского, никак не соответствующее каролингским представлениям о popupus Dei – populus Christianus или corpus Christianum. В попечении о монашестве, в усилиях по его реформе Каролинги, с одной стороны, реализовывали свои представления об обязанностях христианского государя, исполняли свой долг перед Богом, тем самым гарантировали благополучие вверенной им res publica. С другой стороны, монашество в рамках corpus Christianum, словами Людовика Благочестивого, держало «собственную часть от нашего служения», монахи, как и все прочие ordines империи, являлись «помощниками» государя в его делах. Мы видим их в кругу тех, кто вершит судьбы империи, не только на соборах, но и среди ближайших советников государей. Достаточно назвать здесь Смарагда, аббата Сен-Мишеля под Верданом, автора важных трудов, посвященных спиритуальности монашества, и одновременно создателя первого каролингского зерцала государя, безусловно, оказавшего сильное влияние на Людовика в бытность его еще королем Аквитании. **37 Или – св. Бенедикта Анианского, ближайшего советника императора в первые восемь лет его правления и идеолога масштабной реформы монашества и церкви, которого Т. Ф. X. Нобл даже считал автором идеи единства империи, будто бы выросшей из программы Бенедикта по унификации монашества. **38

Как сами монахи воспринимали новые взаимоотношения монастыря и королевской власти? Зададим этот вопрос санкт-галленским писателям. В. Гец, исследовавший в духе «истории идей» Gesta Karoli Ноткера Заики, обратил внимание на отчетливо выраженное у поэта понимание своего монастыря как имперского аббатства и особую гордость, переживаемую монахом по поводу такого статуса обители. **39 Так, Ноткер говорит о «личной радости» (privatum gaudium) санкт-галленских монахов, когда они получили от Людовика Немецкого привилегии королевского покровительства, иммунитета и iuramentum coacticium, «вследствие особого его к нам благоволения».40

В связи с имперским статусом аббатства специфическую оценку обретает выдающаяся ученость братии, трактуемая Ноткером как верность политике Карла Великого и Алкуина. **41 Почетное место, по словам Ноткера, Санкт-Галлен занимает и в связи с литургической реформой Карла: римскую литургию монастырь принял непосредственно из Меца, основного, ближайшего к Каролингам, центра обновления литургии и церкви. **42 Любопытно, как позднее тот же сюжет осмысляется у историографа обители XI в. Эккехарда IV. Хронист сообщает, что папа Адриан по просьбе Карла послал в Мец «двух [мужей], сведущих в римском распеве», а именно Петра и Романа. Петр сразу отправился в Мец, а Роман еще в Альпах заболел и потому решил задержаться в Санкт-Галлене. Вскоре сам император повелел ему оставаться в монастыре и наставлять санкт-галленцев в своем искусстве. «Роман, – заключает Эккехард, – весьма позаботился о том, чтобы доставить красу Римского престола (Romanae sedis honor) монастырю Св. Галла, будто бы таково было веление неба, возвысить нас над Мецем». **43 Таким образом, Санкт-Галлен в изображении Эккехарда не только занимает самостоятельное положение в рамках каролингской литургической реформы, без посредников, приобщившись «красе Римского престола», но и превосходит сам Мец в литургическом искусстве.

Как свидетельство «монастырского сознания» Ноткера В. Гец интерпретирует установленную поэтом зависимость между судьбой святых, почитавшихся в Санкт-Галлене, и благополучием меровингского государства. Причину гибели последнего Ноткер видел в преследовании королевой Брунхильдой Колумбана, Галла и Дезидерия. **44 Вместе с тем, не отражало ли это лишь один из аспектов монастырского самосознания, а именно ощущение взаимозависимости собственной, локальной, истории и истории империи? Не было ли вообще возникновение в Санкт-Галлене столь обширного произведения, посвященного Карлу Великому, выражением своего рода «имперского кругозора» монастыря, результатом осмысления статуса обители как привилегированного аббатства? Как известно, свой труд Ноткер написал именно к приезду в аббатство Карла III в 883 г. **45

Давно замечено, что первые санкт-галленские историографы, Ратперт, писавший свои Casus sancti Galli в 80-е гг. IX в., и его продолжатель Эккехард IV выделяли в качестве вех истории обители визиты королей и императоров. Для Ратперта посещение Санкт-Галлена в 883 г. императором Карлом III представляется кульминацией описанной им с юридической дотошностью истории обретения и утверждения привилегированного статуса обители. Хроника же Эккехарда IV заканчивается визитом Отгонов в 972 г., символизирующим примирение и возвращение императорского расположения аббатству. **46 В Гоцбертовых «Чудесах св. Галла» начало «монашеской жизни в киновии св. Галла» непосредственно связывается с визитом в обитель Карломанна, который «слышал, какими знаками постоянства в добродетелях Господь украсил это место ради заслуг блаженного мужа [Галла]: «... Пусть и скудно богатство этого места, – говорит Карломанн, – но ради заслуг блаженного Галла широко известно оно своей громкой славой». **47 Ратперт и Эккехард, повествуя о визитах императоров, всякий раз подчеркивали «особое благоволение», привязанность венценосцев к монастырю Св. Галла. Так, заезжий монарх почитал за высочайшую честь вступить в число духовных братьев обители (fraters conscripti), рассчитывая на заступничество монахов и их небесных покровителей перед Богом. О Карле III вообще сообщается, что он избрал св. Отмара своим личным патроном. **48 В то же время короли и императоры ценили Санкт-Галлен только за святость патронов и братии, но и за необыкновенную мудрость, якобы присущую выходцам из обители. Эккехард IV, например, утверждал устами св. Ульриха Аугсбургского (как одного из подлинных приближенных Оттона I): «Среди них (санкт-галленцев)... есть мужи,... известные самому королю и обласканные им. Это королевство не имеет советников более важных, чем они». **49 Соответственно, и императоры в изображении санкт-галленских историков не обходили монастырь своими заботами. Так, Оттон Великий торжественно и «от всего сердца» (de intimo cordis) заявляет в Casus s. Galli, «что скорее разобьет свою корону, нежели оставит монахов святого Галла без поддержки...» **50

Следует обратить внимание также на другой аспект осмысления санкт-галленцами имперского статуса своего аббатства. По-видимому, не одно лишь увлечение античностью объясняет то, что санкт-галленцы называли свой монастырь respublica nostra, а наиболее почтенных братьев обители – senatus reipublicae nostrae, аббата же, соответственно, – princeps или consul. **51 Все эти «государственные» ассоциации питались, как кажется, ощущением себя liberi **52? осознанием свободы святого места, «защищенного от врагов» **53 и обладающего внутренней самостоятельностью.

В изображении агиографов св. Галла святое место изначально располагало таковой свободой: еще «король Зигиберт» за чудо, явленное св. Галлом, передал с помощью специального диплома (epistolam firmitatis, conscriptionem firmitatis) эту келью Галлу, которой он отныне должен был обладать per regiam auctoritatis. **54 Гоцберт в «Чудесах святого Галла» упоминал далее quidam Waltrammus, который к 719 г. владел пустынью. Он и вверил (commendavit) «келью со всем к ней относящимся» Отмару, а затем вручил на правах собственности (proprietatis iure) Карлу Мартеллу. Пипин же Короткий, согласно Гоцбертовым «Чудесам св. Галла», превратил Санкт-Галлен в имперский монастырь. **55

Так же, как внутренняя сфера жизни монастырской общины регулируется апробированными отцами обычаями, ее внешний статус определяют в терминологии Исидора Севильского «частные законы» (leges privatae) – королевские и императорские привилегии. В сознании санкт-галленских монахов они являются гарантией идентичности монастыря его традиции, гарантией уникальности обители Св. Галла, надежным заслоном как против попыток унификации в рамках монастырских реформ, так и против притязаний епископства на якобы изначальную «свободу» этого места. В то же время привилегии – атрибут имперского статуса обители, который осознается монахами особо: служение империи – важная часть их монашеского служения. Непосредственно по многочисленным высказываниям санкт-галленских писателей мы видим отражение политики имперской церкви в сознании монахов. Новые функции, которые обретает монашество в империи, оцениваются однозначно положительно, но, что самое важное, осознаются как имманентные, как «свои». В этом контексте, например, понятно обращение аббата и общины Тегернзее к императору Генриху III (1028–1056) как к «правителю монахов» (monachorum gubernator). **56 Никакого противопоставления монашества и мира в связи со служением империи мы не встречаем, хотя в высокой монашеской литературе Gloria mundi продолжает осуждаться с не меньшей решительностью, чем у истоков монашества.

Визиты государей в Санкт-Галлен IX-X вв.

Как уже было сказано, в санкт-галленской хронистике визиты государей подавались как вехи истории обители. Доподлинно известно, что в рассматриваемый период монастырь посетили Карл III, Конрад I и Отгон I. Вероятно, монастырь посетил и Генрих I, однако в хронисте этот визит не находит подтверждения. **57 Кроме описаний, содержащихся в Casus sancti Galli Ратперта и Эккехарда IV, особого внимания заслуживают также susceptacula regum – приветственные стихи литургического характера в адрес приезжающего в аббатство государя – жанр, пользовавшийся в Санкт-Галлене IX –Хвв. большой популярностью, собственно представляющий собой непременный компонент ритуала приема монарха. **58

Император Карл III посетил Санкт-Галлен в 883 г., возвращаясь из Италии. **59 Согласно Ратперту, он был принят братией «с хвалитнами величайшей почтительности» (cum maxima laudum honorificientia) – единственный в своем роде предикат, который Ратперт, часто описывавший прием других гостей в обители, приберег именно для рассказа о визите государя. Впервые в ряду аналогичных описаний у Ратперта указывается и срок пребывания высокого гостя в монастыре – 3 дня. Характеристика этих дней насыщена у Ратперта производными от слова «радость», «ликование» (laetitia): император оставил монахов «радостными» (laetos) и «сам радостный уехал из монастыря» (ipse quoque laetus de monasterio abscessit). Возможно, Ратперт сознательно конкретизирует продолжительность пребывания императора, дабы подчеркнуть материальную состоятельность обители: ведь содержать государя и всю его свиту, наверняка немаленькую, учитывая, что Карл совершал поход в Италию, было под силу только богатому монастырю. Одновременно кормить гостей три дня – традиционное требование законов гостеприимства. Других деталей лапидарная хроника Ратперта не сообщает, всецело концентрируясь на важных для хрониста аспектах урегулирования лично Карлом III правового статуса обители. Ратперт особо подчеркивает важность персонального присутствия государя в монастыре: «во всем он хотел угодить монахам», не через своих посланцев, а «лично захотел наши дела поправить и в своем присутствии разрешить» (per se ipsum nostras causas maluit confirmare atque statuere praesens), притом «постоянно внимая их [монахов] желанию» (statim…eorum desiderium audiens). Наконец, государь становится свидетелем и высшей санкцией свободного выбора аббата, – право, за которое с середины VIII в. санкт-галленцы боролись с епископом Констанцским.

Хотя хроника Эккехарда IV охватывает уже другой промежуток времени, Эккехард не проходит мимо визита Карла Ш, что в очередной раз подчеркивает то важное место, которое в представлениях санкт-галленцев занимало посещение обители этим государем. У Эккехарда IV рассказ о визите Карла возникает в рамках повествования о Ноткере Заике и в целом имеет ииной характер, нежели описание Ратперта. **60 Прежде всего Эккехард подчеркивает ученость братии, что в рамках императорской политики имеет особое звучание. Воплощением лучших качеств санкт-галленской братии и предстает Ноткер, с которым Карл якобы имел продолжительные беседы: «Прошым днем он (Ноткер. – Н. У.) дал подобающие ответы на вопросы, интересовавшие Карла». Цель приезда императора описывается Эккехардом так: он прибыл в Санкт-Галлен «ради того, чтобы по своему обыкновению оказывать братьям милости» (ob caritates agendas fratribus, ut solebat). Как видим, Эккехард подчеркивает, что «оказывать милости» в отношении санкт-галленцев было в обычае Карла, иными словами, с братией его к тому времени уже связывали длительные добрые отношения. Соответственно политическая сторона визита императора обозначена у Эккехарда лапидарно – «сменив аббата» (abbate iam mutate), зато подчеркивается важность совместной трапезы монахов и государя, конституирующей новые отношения духовного братства между монахами и императором, который становится frater conscriptus Санкт-Галлена.

Аналогичные мотивы встречаем в описании Эккехардом другого визита государя, а именно посещения Санкт-Галлена Конрадом I. **61 Эккехард подчеркивает, что король прибыл в аббатство около полудня 26 декабря и провел там три ночи, а на четвертый день «в ночи» (nocturnus) отбыл в Арбон. При этом со слов Эккехарда удается реконструировать события только двух дней. Считается, что Конрад провел в Санкт-Галлене 26-29 декабря 911 г. **62 Общая характеристика этого визита выражена у Эккехарда словом «веселье» (hilaritas), которое в трех посвященных визиту главах в различных формах употреблено четыре раза. Кроме того, дважды возникают производные от синонимичных терминов gaudia и laetitia. Эккехард изображает визит Конрада как неожиданный, как спонтанное приглашение епископа Констанцского Саломона, одновременно аббата Санкт-Галлена, у которого король гостил на Рождество, и спонтанное же решение самого государя. Саломон расхваливал вечерние процессии (processiones vesperitinas) в продолжении трех праздничных дней в Санкт-Галлене, и государь решил на эти процессии взглянуть.

Высоких гостей, судя по всему, было немало – «в сопровождении епископов и прочей свиты достиг он нашего полуденного берега», т. е. южного берега Боденского озера, вблизи которого находится Санкт-Галлен (cum episcopis et cetero comitatu rex litus nostrum meridianis attigit). Часть пути была проделана на «кораблях» (naves), – хотя бы и косвенное указание на размеры свиты. Из дальнейшего следует, что помимо епископа Констанцского Саломона короля сопровождал по меньшей мере еще один епископ, а в свите государя были танцоры и песняры – satirici и symphoniaci. Кроме того, известно о присутствии двух королевских официалов – управителей Швабии (camere nuntii) – братьях Перхтольте и Эрхингере. К святому Галлу гости прибыли «с плясками» (cum tripudiis). Либо государя в дороге действительно развлекали танцами упомянутые Эккехардом «сатирики», либо хронист лишь стремится передать приподнятое и истинно царственное настроение королевского кортежа.

На основании хроники Эккехарда удается вычленить важнейшие, с его точки зрения, характеристики визита государя! Несмотря на внезапность, посетители были встречены «вновь сочиненными хвалитнами», – уже известный нам элемент приема государя в монастыре. Учитывая спонтанность визита, маловероятно, что для короля специально составили novi laudes. Скорее предположить, что монахи воспользовались уже готовым репертуаром. Эккехард опускает некоторые подробности приема государя: «Слишком долго рассказывать, с какой приятностью он (король. – Н. У.) провел эти дни и ночи». Из мероприятий, – по-видимому, тех самых, которые расхваливал Саломон, – Эккехард упоминает только о процессии детей – учеников монастырской школы. Состоялась эта процессия на «день Младенца» – 26 декабря.

Другой важный элемент приема государя – общая трапеза. Причем на первую из трапез Конрад входит с некоторым опозданием, поскольку в хронике сказано, что монахи при его появлении встали. Король сказал братьям «с великой радостью»: «Теперь, хотите вы или нет, придется делиться с нами». Вообще, как мы еще увидим, король у Эккехарда смеется много и охотно, – доходчивая метафора благорасположения к монастырю Св. Галла. Декан, сидевший за столом аббата, хотел было уступить королю место, но тот удержал его, сел рядом, пододвинул к себе приготовленное для декана кушанье и, оглядев всех, вновь промолвил шутливым тоном: «Все же поделим это». То, что король садится за стол аббата, не удивительно. Этот стол был специально предназначен для гостей монастыря. Из приближенных короля, как указывает Эккехард, за трапезой присутствовали только два епископа – один из них Саломон, епископ Констанцский и аббат Санкт-Галлена. Король особенно беспокоился о том, чтобы ему и сопровождавшим его епископам было принесено обычное монашеское кушание – желание вполне естественное, если учитывать, что Конрад собирался стать духовным собратом санкт-галленцев (frater conscriptus). Чем питался государь, так и не ясно, поскольку пропст сетовал, что если бы тот приехал хотя бы завтра, то ел бы и хлеб, и бобы. Скромность в быту – свидетельство добродетельности братии.

Визуализации добродетелей братии призван служить и другой эпизод. Еще перед трапезой Конрад, насладившись процессией мальчиков – учеников монастырской школы, приказал разбросать по полу церкви яблоки. Его приятно удивило, что дети собирали фрукты не в спешке, расталкивая друг друга, а сообразно существующей между ними иерархии. Дети продолжили удивлять государя и в рефектории. Читавшие за трапезой мальчики подходили затем к государю, и тот вкладывал им в уста золотые монеты. Но один мальчик такую монету выплюнул. Конрад же сказал: «Если выживет, станет хорошим монахом». После трапезы король много беседовал с братьями, что представляет собой еще одну важную характеристику пребывания государя в монастыре, а именно наличие личных контактов с монахами.

Затем Конрад, обещая щедро отблагодарить «сотрапезников» и заявив, что никогда «не ел с большей радостью», отправился к «своим». Понятно, что свита короля находилась в каком-то обособленном месте. Где именно, чем она занималась и питалась, на основании рассказа Эккехарда судить непросто. На санкт-галленском плане идеального монастыря (ок. 820 г.) были предусмотрены как строение для паломников и нищих со своей пивоварней и пекарней – у юго-западной стены монастырской церкви, так и дом для приема гостей – у северо-западной стены, тоже со своей обособленно стоящей пекарней и пивоварней. В центре дома – трапезная. В нее попадают через прихожую (ingressus) в южной части здания, по обе стороны которой располагаются две продолговатые комнаты для прислуги. Вдоль стен зала – скамьи и столы, а у восточной стены – два шкафа. В центре – очаг (locus foci) с открытым дымоходом, который одновременно служит для освещения помещения, не имевшего окон. Из зала можно попасть в две просторные отапливаемые комнаты с постелями (caminatae cum lectis). К комнатам пристроены уборные, каждая из которых имеет два отхожих места (necessaria). Оба помещения соответственно располагаются в восточной и западной частях постройки. И в той и в другой предусмотрено по восемь кроватей и по две печи. Северное крыло здания целиком отведено под конюшню со специально обозначенными стойлами. Отсюда коридор ведет в продолговатую пристройку– уборную с 17-ю отхожими местами.

Не менее тщательно продумано и обособленное хозяйственное здание, находящееся к западу от жилой постройки. По обе стороны от прихожей, которая находится на востоке (здание входом обращено к жилому дому), располагается «кухня для гостей» и «сервировочная» (promptuarium). В центре – продолговатая комната, часть которой отведена под пекарню с печью и столами, а часть – под пивоварню со схематически изображенным оборудованием. Из каждой половины этой комнаты можно попасть в два обособленных помещения на западе здания – соответственно в комнату для замешивания теста и для охлаждения пива. **63

Что-то подобное должно было иметься и в реальном Санкт-Галлене, чтобы принять хотя бы ту свиту, которая умещалась на нескольких кораблях. Из описаний Эккехарда можно понять только, что эта свита отнюдь не представляла собой единого целого. Так, два брата – королевские официалы в Швабии – Перхтольт и Эрхингер «как князья питались за своим столом» – им отдельно Саломон приказал доставить дичь – медведя и оленя, пойманных его егерями.

Ранним утром следующего дня король пришел на капитул братии, и здесь он был «всеми голосами и с охотой» сделан lуховным братом (omnium votis faventibus fit frater conscriptus). Установление духовного братства между государем и монахами, таким образом – еще один элемент приема короля в обители. Сразу после описания капитула Эккехард начинает перечислять обильные дары, преподнесенные королем монастырю: серебро для каждого из братьев, три свободных от учебы для учеников монастырской школы, украшение алтарей церкви Св. Галла драгоценными покровами, наконец, подтверждение иммунитета обители. Дары и подтверждения привилегий, таким образом, представляют очередную характеристику визита государя.

Для Конрада посещение Санкт-Галлена имело, по словам Эккехарда, особый, своего рода семейный смысл: «Наконец, вошел он в церковь Блаженного Отмара... – ведь это его [Конрада] предки преследовали блаженного – и принес повинную перед его алтарем так, как будто сам был причастен злодеянию». **64 В ознаменование покаяния король преподнес церкви Св. Отмара покровы, золото и серебро, а также отписал владения фиска в деревне Штаммхайм, которая уже частично принадлежала монастырю. За счет этого подаяния Конрад, подчеркивая свой новый статус – frater conscriptus, – завещает монахам в продолжение недели «моего государя» св. Отмара кормиться также и в память о короле.

Из-за намерения короля уже в статусе брата «приправить своим перцем наши бобы» мессу на алтаре Отмара отслужили в спешке (aguntur celeres regi misse a fratribus). «Месса для короля» – безусловно такой же существенный элемент приема государя, как и выделенные выше. Последовавшая затем трапеза представляет собой полное и подчеркнутое отступление от монастырского устава, являясь, собственно, пиром государя, гостями на котором выступают монахи. Симптоматично, что описание трапезы у Эккехарда рифмовано, что, по-видимому, призвано передать торжественность момента.

Трапеза началась раньше положенного для приема пищи времени. «Любовь, которая никогда не творит несправедливости, своевольно нарушила дисциплину», – оправдывается Эккехард с очевидной ссылкой на Евангелие (1 Кор. 13, 4) и добавляет, что никто из братии не осудил происходящего, хотя все монахов было в новинку. Никогда рефекторий не был преисполнен запаха отменно приготовленных дичи и мяса. Вместо обычного молчания братии и монотонного благочестивого чтения –пляски королевских гистрионов (satirici) и песни музыкантов (symphoniaci). «Среди шума и гама король взирает на братьев преклонного возраста и смеется над их натянутыми лицами – ведь им все это было непривычно». Вновь Эккехард обращает наше внимание на смех короля.

Расставание тем же вечером сопровождается обещаниями государя и впредь не отказывать монастырю в своих милостях, а также «полными слез хвалитнами его братьев». Таким образом, хвалитнами не только встречали, но и провожали государя.

В отличие от спонтанного посещения обители Конрадом I визит Отгона Великого в интерпретации Эккехарда давно подготавливался – и это скорее всего соответствовало обычной практике. Уже направляя в монастырь реформатора Сандрата с поручением инспектировать Санкт-Галлен, Отгон говорит о своем намерении лично и вместе с женой посетить обитель на обратном пути из Италии. **65 Далее упомянуто о письме аббата Отгону и его супруге в Саксонию с просьбой уточнить дату прибытия и с разоблачениями злокозненного Сандрата. **66 Оттон, убедившись в ошибочности своих намерений с помощью Сандрата реформировагь монастырь, собираегся отправиться туда «залечивать раны», нанесенные святому месту завистниками. **67 Эту весть и привозит в обитель тот же гонец, который до этого доставил королю письмо аббата. Таким образом, визит королевской семьи в Санкт-Галлен представляет собой счастливую развязку длинной исгории несостоявшихся реформ обители и одновременно является достойным финалом всей хроники Эккехарда IV. **68

К приему государя тщательно готовятся: прежде всего специально были сочинены многочисленные хвалитны, а также, «как обычно», было «сделано множество дорогостоящих трат» (rerum copiosa impendia). **69 Речь, по-видимому, идет о немалых затратах на запасы для приема значительного числа людей, сопровождавших царственную семью. Впрочем, как видно, эти траты были для монастыря не в новинку. Подобные приготовления уже сделались рутинными. Согласно Эккехарду, Отгон в сопровождении королевы Аделыейды, своего сына Отгона, брата Бруно, архиепископа Кёльнского, зятя «герцога Куно» (подразумевается Конрад Лотарингский), «епископов, аббатов и мирян» прибыл 19 мая «в канун Вознесения, в день святой девы Потенцианы.» В историографии, однако, визит датируют 14 августа 972 г. Соответственно ни Бруно, который умер в 956 г., ни Конрад Лотарингский, скончавшийся годом раньше, в Санкт-Галлене быть не могли. Зато, вероятно, монастырь посетила супруга Оттона II Феофано, Эккехардом не упомянутая **70.

Эккехард весьма детально описывает мизансцену приема государя: «Явился Отгон Великий, ведомый под левую руку своим братом Бруно, архиепископом Кёльнским, правой рукой опирающийся на посох, тогда как его сын вел мать, а когда брат отошел в сторону для поцелуя руки, он остался стоять далеко впереди других, словно лев перед прочими тварями, один в центре, подобно статуе, братья же выстроились прямыми рядами в нефах церкви для исполнения хвалитн». Как и при описании визита Конрада, для Эккехарда существенна демонстрация дисциплины братии. Король нарочно уронил свой посох, но ни один из монахов не шелохнулся, даже не поднял глаз.

После хвалитн король решил посетить claustrum – помещение для монахов, закрытое для мирян, оговорившись, что с ним из свиты пойдут лишь те, кому позволит аббат. Личная беседа с братией и здесь является непременным атрибутом визита государя. «Для лобызания» с Оттоном собрались декан и другие «старшие» монахи. Этот особо эмоциональный способ приветствия впервые возникает у Эккехарда в описании приема государя.

Особо Оттон пожелал увидеться с Ноткером, некогда своим лекарем, и велел сыну помочь уже престарелому и ослепшему монаху подойти для приветствия. После чего сам повел его в claustrum, где монаха приветствовали собравшиеся епископы, аббаты и миряне. Тем временем Оттон II попросил аббата отпереть «хранилище» (armarium), что тот сделал с явной неохотой и лишь после настойчивых просьб не грабить братию. Но царственный гость, «выбрав несколько лучших книг, многие прихватил с собой, часть которых после, по просьбе Эккехарда, вернул». Сцена, описаннная хронистом, – пусть и косвенное, но все же красноречивое свидетельство учености братии, обладающей столь привлекательным книжным собранием, и одновременно неожиданная деталь, характеризующая практику государевых визитов в монастыри. На этом рассказ Эккехарда IV, как собственно и сама хроника, обрывается.

Разумеется. описания визитов королей и императоров в санкт-галленской хронистике всякий раз подчинены конкретной логике повествования, хотя симптоматично не только особое внимание к этим посещениям, их откровенная стилизации и мифологизация, но и интерпретация государевых визитов как ключевых, этапных событий монастырской истории. Воспринимая происходящее глазами монахов, осмысляющих прошлое и настоящее своей обители, мы в состоянии увидеть лишь часть картины, полнота которой доступна только при изучении феномена монастырской политики Каролингов, Отгонов и Салиев в целом. Очевидно, что остановки в монастырях не были продиктованы лишь практическими соображениями – прокормить королевскую свиту могли лишь там, где аккумулировались значительные излишки. Визиты государей в монастыри служили репрезентации королевской и императорской власти, являлись частью придворного быта, повседневности кочующего двора, глава которого претендовал на обладание особой духовной санкцией. В изображении же монастырской традиции такие визиты демонстрировали новый статус, обретенный монашеством в рамках системы имперской власти, являлись, собственно говоря, репрезентацией имперского монашества с характерным для него пафосом служения империи.

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД... (продолжение)

Thu, 22 May 2008 08:04:49 GMT

Разноголосица материала не помешала систематизировать его в несколько проблемных разделов, подчеркнувших авторский выбор ракурса исследования в конечном счете одной большой темы, выбора, тем самым обеспечившего возможность ее комплексного видения.

Первый наиболее объемный раздел «Двор как властный институт» посвящен анализу институциональной истории двора (состав, организация и протокол), поставленный в социально-политический контекст.

Раздел открывает статья Н. Ф. Ускова, отразившая практику «кочующего» двора, характерную для слабо интегрированных в экономической, политической и культурной жизни средневековых государств. Для периода раннего Средневековья (в статье идет речь о политике Каролингов в конце VIII — начале IX вв.) эта практика решала проблемы содержания государя и его свиты, хотя главной оставлялась задача реализации контактов и связи с обществом.

Институциональная история двора получает своеобразное воплощение в формировании процедуры специального приема государя в имперских монастырях, компонентами которой, как показывает автор, стали демонстрация дисциплины монастыря, общая трапеза, беседа с братией и заключение духовного братства, передача даров королем и присутствие последнего на богослужении.

Предпринятый автором анализ итинерария двора поставлен в контекст имперской политики Каролингов, которая характеризовалась, с одной стороны, формированием статуса «имперских монастырей» (предполагал обладание привилегиями и публичными функциями), с другой стороны — созданием новой идеологии королевской власти, попытками сакрализации образа монарха.

Пожалуй, наиболее общим сюжетом для статей этого раздела стал вопрос о природе двора и придворной службы, решение которого заключалось в выяснении характера соотношения частноправовых и публично-правовых элементов в назначении и жизни учреждения.

Архонтологический анализ в статье Т. Ю. Стукаловой отразил процесс становления двора французских Капетингов в XI —XII веках. В эволюции должностных лиц дворцового управления и их функций автор подчеркнула сохранение личностного типа отношений, не исчезающих даже в условиях возникновения чиновной публично-правовой службы.

В статье О. И. Варьяш сделана попытка изучения роли двора в династических конфликтах XIII — XIV веков в странах Пиренейского полуострова, связанных главным образом с неустоявшимся принципом наследственной королевской власти. Автор широко применяет приемы текстологического анализа (по материалам хроник), а также сопоставительного анализа конфликтных ситуаций по времени (рубежи XI-XII, XIII-XIV веков) и по странам — в Кастилии в правление Альфонса X и Португалии в правление Диниша. В статье восстанавливается картина жизни этого института в параметрах его структуры, поведения персоналий, оценки степени консолидации как особой общности, характера связей с монархом, наконец, степени его политической значимости. Материалы статьи отчетливо свидетельствуют, что зрелость института зависела от уровня государственности.

Структурная неопределенность и личностный характер двора как учреждения приобретали более очевидные формы в варианте небольших принципатов, как это явствует из статьи М. А. Бойцова. Протоколы придворных распорядков — Hofordnungen графов Тироля позволили автору проследить весьма постепенный и слабо выраженный процесс модернизации двора, который нашел отражение в некоторой формализации и рационализации его жизни, вносивших изменения в возможности и средства властвования. Автор показывает проявление этой тенденции, в частности, в политике экономии расходов двора, являвшегося центром широкого перераспределения и потребления продуктов. В анализе неизбежных противоречий, возникавших во взаимоотношениях трех сил — двора, общества и князя, — в поле зрения исследователя попадают семейные и личностные связи последнего (отношения с детьми, в том числе незаконнорожденными).

В статье Н. А. Хачатурян анализ публичных функций Бургундского двора XV века позволил автору поставить вопрос о соотношении деятельности герцогского Совета как части двора с административной системой принципата и показать исключительную роль персонального герцогского управления в слабо консолидированном политическом объединении, каким являлось Бургундское герцогство. Отмеченную особенность автор рассматривает в качестве важного показателя отставания принципата на пути его превращения в самостоятельное государственное образование.

Статья О. В. Дмитриевой, посвященная проблеме выделения Тайного Совета из дворцовых структур и личностных связей в Англии XVI века, возвращает нас к проблеме соотношения придворного и чиновника. Проблема, которую автор решает в институциональном и ментальном плане, имела, как оказывается, вполне выраженный характер даже в такой «продвинутой» в процессе формирования государства Нового времени стране, какой являлась английская монархия времени правления Елизаветы.

В статье В. В. Шишкина представлена институциональная характеристика двора французской королевы XVI — XVII веков. Его организация порождала, как показывает автор, ряд специальных проблем, например, проблему его комплектования, связанную, в частности, с пребыванием мужчин в доме королевы, или проблему его «вторичного» значения во властной иерархии по сравнению с двором короля.

Исторический аспект анализа позволил автору поставить вопрос об изменениях в социальном составе двора в связь с практикой покупки должностей и усложнением в целом придворной жизни, благодаря противоречиям нового дворянства с придворной аристократией.

Статья Т. П. Гусаровой показывает сложную ситуацию с феноменом двора для венгерского общества XVI —XVII веков, связанную с включением страны в состав Габсбургской монархии, двор в Вене поглощает двор венгерского короля, затрудняя административное управление страной и тем самым ограничивая возможности использования этого политического института венгерской элитой. Тем не менее двор оставался притягательным центром и важным каналом приобщения к власти и богатству членов венгерского общества (увеличение размеров земельных владений, получение высоких государственных должностей).

Вторую группу материалов книги объединила общая тема, обозначенная как «Политический театр власти: этикет, церемониал и символика двора», связанная с проблемой репрезентации власти.

Анализ репрезентативной функции двора получил своеобразное преломление в статье Т. Ю. Игошиной. Автор попыталась вычленить эту функцию из повседневной жизни двора магистра Немецкого ордена, отраженной в финансовых отчетах его казначейства (траты на драгоценности, меха, подарки, приемы и т. д.). Интерес вызывает политическая судьба духовно-рыцарского ордена, который стремился создать своеобразное государственное образование, получившее в исторической литературе название «1'etat princier». Главой государства в Пруссии в данном случае оказалось духовное лицо.

Л. М. Брагина в своей статье анализирует этикет в рамках ренессансного двора XVI века как особого явления общественной и культурной жизни со своими типологическими характеристиками. Автор показала влияние гуманистической культуры на придворную культуру в целом и формирование в этой связи нового образа придворного, в поведении которого рыцарские нормы соединились с идеалом всесторонне развитой человеческой личности, способной испытывать уважение к другим людям, оценивая их по личным достоинствам, а не положению в обществе. В статье отмечается важная роль двора в формировании политической культуры средних слоев общества.

В статье И. А. Краснова о жизни двора при Елизавете автор показал, как менялись ритуалы и символика куртуазной культуры в специфической ситуации, связанной с пребыванием женщины на троне английского монарха.

Статья М. Ю. Медведева содержит интересные разыскания в области геральдики. Автор исследует символическое значение геральдических знаков на ливреях, оценивая их наряду с практикой учреждения орденов как средство установления связей правителя с определенной группой людей и демонстрации их принадлежности к его дому.

Статья-эскиз С. А. Польской посвящена королевским постцеремониальным пирам, подчиненным, подобно процедурам королевского посвящения, свадеб или въездов в город, строгой регламентации во Франций XVI —XVII веков. Интересен сам объект исследования, практически не разработанный в литературе, а также методика анализа, с помощью которой автор попыталась оценить средства, мобилизованные в протоколе с целью подчеркнуть исключительный статус монарха. Объектом анализа стали, кроме королевских регалий, такие параметры процедуры, как организация пространства, состав участников и иерархия предназначенных для них мест, а также интерьер помещения. Материал, приведенный в статье, позволяет предположить влияние церковного церемониала и церемониала Рима эпохи императоров на практику светских пиров, подобному тому, как это имело место в процедуре коронования.

Три автора настоящего издания выделили в качестве самостоятельной проблему «чужих», или «гостей», при дворах европейских правителей, что позволило объединить их статьи в раздел «Гости при дворе: "чужие" в качестве придворных: взгляд со стороны».

Иноземцы могли остаться только визитерами, движимыми по преимуществу любознательностью, как в случае с кастильским идальго XV века Перо Тафуром, оставившим нам книгу «Странствий и путешествий», которая рассматривается в статье Л. К. Масиель Санчеса. Текстологический анализ повторяющихся у Тафура описаний официальных светских и духовных приемов позволил автору воссоздать протокол приема иноземцев и психологический портрет власти, олицетворяемой будь то греческим императором, королем Кипра, султаном Египта, папой или владетелем маркизата, но всегда демонстрирующей собственную силу, блеск и пышность своего окружения, а также портрет самого Тафура, любителя ярких процедур.

Гости при дворе Фридриха II в Сицилийском королевстве в XIII веке в статье О. С. Воскобойникова выступают в качестве его непременного компонента, обеспечивая ему высокий интеллектуальный уровень и способствуя тем самым достижению высокого престижа власти. Их усилиями, как показывает автор, двор являл собой редкую по тем временам модель придворной культуры, которая функционировала на основе диалога христианской культуры с культурой мусульманского и еврейского мира.

В статье С. В. Близнюк характеризуется исключительная роль иноземцев при дворе кипрских королей из французского рода Лузиньянов в XII — XIV веках, которую автор объясняет положением Кипра в качестве христианского крестоносного форпоста западноевропейского мира во взаимоотношениях с мусульманским Востоком. В политической судьбе Кипра эта роль оказалась трагической для последнего представителя рода Лузиньянов. Получив благодаря придворной службе ключевые позиции в армии и администрации, иноземцы вызвали недовольство кипрской аристократии и дворцовый переворот, стоивший жизни Пьеру I Лузиньяну в январе 1369 года. В духовной жизни страны двор стал центром, синтезировавшим традиции западноевропейской (французской и итальянской) и греко-византийской культуры. Наконец, автор показала, как ориентация внешней политики Лузиньянов на задачи крестоносного движения позволили монарху и двору воплощать в жизнь рыцарские идеалы с присущей им атрибутикой, в частности, в виде «ордена Шпаги».

Последний раздел монографии «Двор как центр культурной жизни» открывает статья нашего коллеги из Кёльна профессора Петера Шрайнера с общей оценкой придворной культуры в Византии. Автор ставит ее в зависимость от конкретно-исторической судьбы Византии как страны с давними традициями преемственного развития, исключительной ролью государства на его средневековом этапе, особым характером взаимоотношений государства и Церкви, наконец, особым положением Константинополя в ряду других городов империи, и в том числе места постоянного пребывания двора. Автор отмечает сильное воздействие и нормативную роль византийского двора в развитии культуры в целом, что в значительной мере определяло выраженный элитарный характер последней в ее социальной ориентации и ограниченном восприятии ею элементов народной культуры. Обращает на себя внимание подмеченное автором сильное светское начало в придворных праздниках и весьма постепенный характер процесса включения в них церковного элемента.

Несмотря на специфику Византии в сравнении с развитием западноевропейских стран, некоторые из полученных автором наблюдений имеют более общий характер: такие, например, как важная роль придворного чиновничества (или можно оценить шире — стимулирующая роль государства) в создании культуры, а также факт преемственного развития средневековых форм репрезентации власти с практикой римской государственности.

Три статьи раздела посвящены художественной и политической литературе, созданной адептами или, напротив, противниками двора.

В статье К. Г. Челлини речь идет о дворе незаурядного в истории Шотландии правителя рубежа XV —XVI веков — короля Якова IV, своей внутренней и внешней политикой снискавшего себе авторитет христианнейшего монарха, воителя и строителя, носителя рыцарских идеалов. Автор рисует ренессансный образ двора с его куртуазными забавами, играми и придворной поэзией как панегирического, так и сатирического толка. Отмечая высокое качество придворной поэзии, поэтический перевод которой принадлежит автору статьи, К. Г. Челлини тем не менее в ее ренессансном содержании слышит эхо иностранных образцов.

Статья А. Б. Каплана посвящена французскому поэту Клеману Маро, связавшему свою жизнь с блестящими ренессансными дворами Франциска I и его сестры принцессы Маргариты Наваррской. Судьба поэта дана на фоне религиозного раскола во Франции и процесса формирования нового гуманистического мировоззрения, имевших знаковое для К. Маро значение. Автор показывает, что его герой страдал не только от происков реакционных теологов, вынудивших его на какое-то время стать изгнанником, или интриг коллег-завистников, собратьев по перу, но и от унизительного статуса придворного поэта, зависящего от переменчивых настроений и расположения государя, пусть и просвещенного. Украшением статьи являются удачные авторские переводы ряда стихов К. Маро.

Публикацию завершает статья Л. А. Пименовой, в которой анализируется критическая литература о французском дворе Людовика XVI. Используя секретную корреспонденцию, труды просветителей и публицистику, автор пытается проследить формирование слухов о порочном дворе, часто определявших общественное мнение, приблизившее Французскую революцию.

В заключение хотелось бы подчеркнуть две особенности нашей публикации в целом. Обращает на себя внимание известная условность границ в сюжетах систематизированных в разделы статей. Так, очевидна связь характеристик институциональной истории с церемониалом двора или церемониала и этикета придворной жизни и спровоцированного ею литературного творчества писателей, поэтов, публицистов. Примеры можно было бы продолжить, и редакционная коллегия (сознавая естественную близость материала) руководствовать при систематизации авторскими акцентами или целевой установкой анализа.

Нельзя не отметить также, что формирование нового образа двора сопровождают и обеспечивают существенные изменения в исследовательской методике. В их ряду — заметное расширение архивной базы исследований и активизация палеографического анализа. Реализацией этого важного условия исследовательского поиска российские ученые обязаны помощи зарубежных центров исторической науки — Дому наук о человеке (Париж), Институту истории общества Макса Планка (Геттинген), Лондонскому институту исторических исследований, Йельскому центру парламентской истории, Институту истории Венгерской академии наук (Будапешт), Государственному архиву Венгрии, Институту Восточной и Юго-Восточной истории Австрийской академии наук (Вена), Международному институту высших исследований (Берлин — Будапешт) и Междисциплинарному центру по изучению Европейского Просвещения (Галле). Благодаря этим центрам появились новые возможности для работы в рукописных и книжных собраниях Европы и США.

Обращает на себя внимание использование данных вспомогательных дисциплин (генеалогии, геральдики, нумизматики, архонтологии), а также приемов микроисторического и дискурсивного анализа. Можно говорить о заметном расширении поля источников, в пространство которого теперь оказались включенными материальные знаки власти, символы пространства и ритма процедур, связанных с сакральной и авторитарной природой королевской власти, иконография, живопись и т. п.

Изменения в методике изучения темы двора вместе с подходами к ее решению служат убедительным свидетельством обновления отечественной медиевистики.

Примечания:

**1 Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970; Удальцова З. В., Гутнова Е. В. Генезис феодализма в странах Европы. М., 1970; Хачатурян Н. А. Достижения, потери и перспективы отечественной медиевистики... // Бюллетень Всероссийской Ассоциации медиевистов и историков раннего Нового времени. 1995. № 6.

**2 Соловьев Вл. Оправдание добра. М., 1989.

**3 Хачатурян Н. А. Сословная монархия во Франции XIII —XV вв. М, 1989.

**4 См. публикации сборника «Casus» и альманаха «Одиссей», материалы конференций, организуемых группой под руководством Л. М. Брагиной, и отдельные исследования, как, например, работа О. В. Дмитриевой «Елизавета I» (M., 1998).

**5 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. М., 1928; Исследования по методологии науки. М., 1980; Работы М. Вебера по социологии религии и идеологии. М., 1985; Ellul J. L'illusion politique. P., 1965; Foucault M. Surveillir et punir. P., 1975.

**6 Хачатурян Н. А. Политическая и государственная история Западного средневековья в контексте структурного анализа // Средние века. Вып. 55. М„ 1992.

**7 Хачатурян Н. А. Эволюция государства в средневековой Европе до конца XV в. // История Европы. Т. 2. М., 1992; Ее же. Авторитарный и коллективный принцип в политической эволюции средневековой государственности // Власть и политическая культура. М., 1992.

**8 Хачатурян Н. А. Политическая организация средневековых городов // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Т. I. M., 1999.

**9 Перлов А. М. Представления Рудольфа Фульдского о власти в контексте политической и культурной действительности середины IX в. Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. М., 1989.

**10 Харизма королевской власти: миф и реальность. Материалы круглого стола // Средние века. Вып. 58. М., 1995.

**11 Хачатурян Н. А. Современная историография о проблеме королевской власти в средневековом обществе // Средние века. Вып. 58. М., 1995; Дмитриева О. В, Сотворение божества: сакрализация культа Елизаветы Тюдор // Средние века. Выл. 58. М., 1995; Бойцов М. А. Ритуал имперских похорон в Германии конца XV в.// Средние века. Вып. 58. М., 1995; Его же. Скромное обаяние власти // Одиссей. М., 1995; Его же. Sitten und Verhaltensnormen am Insbrucker Hof im 15 Jhr. im Spiegel der Hofordnungen // Höfe und Hofordnungen (Residenzenforschungen). Sigmaringen, 1999; Гусарова Т. П. Святая венгерская корона: теория и практика в XVI — XVII вв. // Средние века. Вып. 58. М., 1995; Ее же. Придворные праздники в середине XVII в. Свадьба Дьердя I Ракоци // Феномены истории. К 70-летию В. Л. Керова. М., 1997; Ее же. Обременительная честь: венгерская столица во время королевских коронаций в XVI -XVII вв. // Средние века. Вып. 59. М., 1997; Польская С. А. Сакральность королевской власти во Франции сер. VIII —XV вв.: церемониальный и символические аспекты. Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. Ставрополь, 1999.

**12 Norbert Elias. La societe de cour. P., 1974; Его же. La civilisation des moeurs. P., 1973.

** 13 Williams N. Henry VIII and His Court. London, 1971; Strong R. Splendour at Court. London, 1973; Elton G. R. Tudor government: the points of contact. The Court // Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. Vol. III. Cambr., 1983; Starkey D. The English Court from the Wars of Roses to the civil war. L., 1987; Henry VIII: A European court in England / Ed. D. Starkey. London, 1991; Smuts R. M. Court culture and the origins of a Royalist tradition in Early Stuart England. Philadelphia, 1987; La royauté sacrée dans le monde Chrétien. Colloque de Royaumont, mars 1989 / Publ. sous la direction de Alain Boureau et Claudio Sergio Ingerflom; Ed. de L'ecole des hautes études en sciences sociales; Lemaire J. Les visions de la vie de cour dans la littérature française de la fin du Moyen Âge. P., 1990; «Fêtes et cérémonies aux XIVe —XVIe siecles. Rencontres de Lausanne, 23 au 27 septembre 1993 / Publ. du centre europeen d'études Bourguignonnes (XIVe-XVIe s.) 1994; Images et représentations princières et nobiliaires dans les Pays-Bas bourguignons et quelques régions voisines (XIVe —XVIe s.) Rencontres de Nivelles-Bruxelles (26 - 29 septembre 1996). Publ. du centre europeen d'études Bourguignonnes (XIVe —XVIe s.); Le Banquet du Faisan 1454:1'Occident face au défi de 1'Empire ottoman, dir. M.-Th. Caron et D. Clausel. Arras, 1997; A la Cour de Bourgogne. Le duc, son entourage, son train, dir. J.-M. Cauchies, Turnhaut, 1998; La cour comme institution économique sous la direction de Maurice Aymard et Marzio A. Romani Douzième congrés international d'Histoire économique Séville-Madrid 24-28 aout 1998 / Ed. de la Maison des sciences de 1'Homme. Paris, 1998; Streich B. Zwischen Reisenherrschaft und Residenzbildung: der wettinsche Hof im späten Mittelalter. Köln; Böhlau, 1989 (Mitteldeutsche Forschungen; Bd. 101); Furstliche Residenzen im spätmittelalterlichen Europa / Hrsg. Von Hans Patze und Werner Paravicini. Sigmaringen: Thorbecke, 1991 (Vorträge und Forschungen Bd. 36); Alltag bei Hofe / Hrsg. Von Werner Paravicini. Sigmaringen: Thorbecke, 1995. (Residenzenforschung; Bd. 5); Zeremoniell und Raum / Hrsg. Von Werner Paravicini, Sigmaringen: Thorbecke, 1997. (Residenzenforschung; Bd. 6); Höfe und Hofordnungen 1200-1600 / Hrsg. Von Holger Kruse und Werner Paravicini Sigmaringen: Thorbecke, 1999. (Residenzenforschung; Bd. 10); Nijsten G. Het hof van Gelre. Cultuur ten tijde van de hertogen uit het Gulikse en Egmondse huis (1371 – 1473). Kampen: Kok Agora, 1992.

**14 La Cour comme institution economque // Sous la direction de Maurice Aymard, Marzio A. Romani. P., 1998. Introduction. P. 3-6.

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД... (начало)

Thu, 22 May 2008 07:52:37 GMT

Н. А. Хачатурян

ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД... ИЛИ НОВАЯ ЖИЗНЬ МОНАРШЕГО ДВОРА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКЕ

Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда. / Под ред. Н.А. Хачатурян. Вып. 1. – М., СПб: Алетейя, 2001. – 352 с. – С. 7 – 30.

Предлагаемая вниманию читателей монография является результатом коллективных усилий историков, инициированных и организованных научной группой «Власть и общество». Группа возникла в 1992 г. в рамках Всероссийской Ассоциации медиевистов и историков раннего Нового времени, отразив в своей деятельности существенные перемены, наблюдаемые в отечественной исторической науке в последнюю треть XX столетия. Эти перемены стали возможны в свою очередь в условиях обретенного историками права свободного выбора в области методологии, которое открыло для науки возможности нового дыхания. Процесс обновления в медиевистике раньше всего и наиболее заметным образом затронул сферу духовной и политической истории.

В качестве первого шага на пути формирования нового исторического дискурса в области политической истории огромное значение имело преодоление свойственной на протяжении многих лет существования отечественной медиевистики общей недооценки роли политического и духовного факторов в общественном развитии. **1 Следующим, пожалуй, более существенным и трудно достижимым для нашей науки завоеванием стал ее постепенный отход от дуальной схемы базиса и надстройки и попытка преодоления антиномии материального и духовного, на которой настаивала идеалистическая и материалистическая философия и общественная мысль XIX и первой половины XX столетий. Именно понимание неразрывности и взаимопроникновения материального и духовного, обретенное историческим знанием уходящего столетия, обеспечило современной науке новое видение исторического процесса и процесса его познания историками.

Другим важным фактором воздействия на изучение политической истории стало направление «человеческой истории». Получив распространение в западной историографии второй половины XX в. и возникнув в значительной степени как реакция на увлечение историков социологическими генерализирующими схемами общественного развития, оно стало органической частью более широкого научного направления «исторической антропологии». Последнее вернуло утраченное наукой понимание значения Человека — будь то действующего или познающего, а также События в качестве объекта внимания историков. Развитие направления исторической антропологии, подготовленное успехами этнологии XX века, наполнило реальным содержанием формулу, декларируемую просветительской и позитивистской мыслью XIX века о двойственной — физической и общественной природе человека (homo duplex). Это произошло благодаря, в первую очередь, вниманию историков к научным успехам современной психологии, убедительно демонстрирующей, начиная с 3. Фрейда, весьма непростую природу человеческого сознания и подсознания, возможности, слабости и непредсказуемость которых являются важными регуляторами общественного поведения.

Новые методологические обретения радикально изменили представления отечественных историков о комплексности и системности исторического процесса, в частности, существенно обогатив традиционный для них «социальный» подход к политической истории, основным условием которого является непременное сопряжение и установление взаимозависимости политической и социальной истории. Этот подход стал наиболее важным методологическим достижением советской исторической науки в домене политической истории, позволив ей на какое-то время опередить зарубежных коллег. Переход последних под влиянием школы «Анналов» на позиции «социальной истории» определился позже, начиная с 60-х годов нашего столетия, однако уже в существенно иных эпистемологических условиях, сделавших западноевропейскую науку ведущим фактором современного исторического знания, в том числе и для развития отечественной исторической науки.

Новое толкование самого понятия «социальность» в отечественной историографии в 80-е годы сказалось на первых порах в разработках главного объекта исследовательских поисков наших историков, направленных по традиции на изучение «больших» государственных форм — раннефеодального государства, сословной или абсолютной монархий. Они вывели, в частности, оценку природы средневековой государственности за рамки только классовых противоречий, поставив ее в контекст широких социальных связей государства с обществом. Последнее обстоятельство обеспечило более взвешенное и корректное понимание соотношения прессовых функций в деятельности государства с протекционистскими и созидательными. Протекционистские функции, которые некогда русский философ «серебряного века» Владимир Соловьев, в полном соответствии с нравственно-религиозным характером своей философии, назвал «собирательно-организованной жалостью», обычно забывались или просто игнорировались отечественной исторической наукой, акцентировавшей главным образом эксплуататорскую сущность феодального государства **2.

Расширительное толкование понятия «социальности» позволило поставить проблему взаимодействия государства и общества, в котором отныне признавалось присутствие не только оппозиции сторон, но и их компромисс и согласие, что в любом случае предполагало активность широкого спектра сословий и общественных групп **3. Четко определился интерес к личности и познанию человека в средневековом обществе, реализуемый наиболее заметным образом в рамках микроисторического анализа и особенно работ в области культуры, в том числе политической культуры **4.

Начиная с 80-х годов в отечественной историографии политической истории происходит смещение объектов исследовательского интереса. Оно характеризовалось всплеском интереса к изучению самого феномена власти и ее анатомии, т.е. к социологическому анализу условий, средств и принципов властвования, образцы которого были некогда даны Максом Вебером и затем развиты в трудах Ж. Эллюля и М. Фуко **5.

Новый поворот нашел отражение, в частности, в теоретических разработках по вопросу об условиях реализации политической власти в средневековом обществе. Специфику ее составляла дисперсия, т. е. множественность носителей власти, связанная с условиями реализации собственности и возможностями владельцев главного богатства — земли, располагавшими необходимыми средствами принуждения, тем более что преобладающая их часть практически монополизировала на длительное время военную функцию в обществе. Новая для отечественной науки попытка структурного анализа применительно к политической истории позволила выделить в этом плюрализме политических автономий некую структуру упорядочивающего характера, константами которой являлась центральная власть монарха или территориального принца и противостоящая, а также взаимодействующая с ней местная власть — сеньора, городской корпорации, территориальной общности, сословия. В качестве важного фактора внутренней динамики этой структуры, связанной с меняющимся соотношением сторон по их качественным характеристикам, уровню и результативности воздействия, был выделен процесс трансформации природы политической власти, которая эволюционировала с большим или меньшим успехом от частноправовой к публично-правовой власти.**6

На теоретическом уровне был также подвергнут анализу вопрос о принципах реализации средневековой политической власти — авторитарном или «демократическом», в условиях выборной власти. Предпринятое в литературе рассмотрение эволюции средневековой государственности в контексте соотношения этих принципов показало, что оно характеризовалось не только антиномией названных принципов, но часто их прямой взаимосвязью, в том числе сознательным расчетом монарха на активность и помощь местной выборной власти, например, в налоговых вопросах. **7

В теоретических исследованиях темы властвования следует также отметить попытку поставить политическое самоуправление города как автономного образования в контекст того опыта средневекового общества, который наряду с государственными институционными формами заложил основы гражданского общества и правового государства Нового времени.**8 Органическую часть медиевистических разработок в области отечественной потестологии составила попытка «морфологического» анализа явления власти в ее абстрактных параметрах: форм принуждения, наказания и поощрения, средств реализации или нейтрализации власти и, наконец, связей носителей, посредников и адресатов власти, раскрывающих характер властных отношений. **9

Выход на проблему «властвования» в отечественной историографии возродил интерес к темам, бывшим в рамках марксистской методологии по существу запретными. Одной из них стала тема сакральности и харизмы королевской власти. По инициативе группы «Власть и общество» в 1993 году была проведена конференция: «Харизма королевской власти: миф и реальность», с последующей публикацией материалов.**10 Появился ряд пока редких в нашей науке исследований, преимущественно в виде статей, объектом изучения в которых стали процедуры коронации, помазания, похорон монархов, послекоронационных торжественных въездов короля или императора в город и, наконец, процедуры исцеления.**11 Новые разработки включили в решение проблем политической истории сферу коллективного сознания и средневекового менталитета. Они составили органическую часть того заметного направления современной западноевропейской науки, результаты которого позволили убедительно расширить и углубить видение механизма конституирования, легализации и репрезентации власти в условиях средневековой государственности.

Такой же заповедной в нашей науке являлась тема монаршего двора. Она стала заповедной, благодаря обесцененному и лишенному научной привлекательности образу, который сложился в сознании советских историков, воспитанных на других «приоритетных» объектах исследования. Согласно этому, как окажется, ошибочному образу, двор выглядел сугубо элитарным учреждением, безнадежно уступающим по значимости другим государственным институтам, члены которого, своекорыстно используя близость к монарху, своей безнравственностью и любовью к роскоши справедливо заслуживали резкую критику современного ему общества.

Следует признать, что в разработке темы двора западная медиевистика тоже имела свою историю и свои трудности. Она пережила этап забвения этой темы, так как, располагая в отличие от нашей исторической науки традицией ее изучения, под влиянием буржуазных революций XIX века предпочла заниматься по преимуществу институтами, воплощавшими будущее европейской истории. И здесь были популярны представления — клише о дворе как сугубо консервативном и скандальном институте, в своем общественном предназначении способном только к «потреблению».

Историографическую традицию радикально изменило появление работы Норберта Элиаса, которая открыла возможность пересмотра традиционных и устаревших оценок. **12

Сегодня изучение двора и его роли в социально-политической, экономической и культурной жизни общества периода Средневековья и раннего Нового времени стало одним из наиболее актуальных направлений в мировой исторической науке последних десятилетий. Об этом свидетельствует большое число публикаций за рубежом. Сложилась эффективная международная система координации усилий ученых различных стран Европы и Америки в разработке этого направления, которую обеспечивают деятельность международных комиссий и организация регулярных конференций по истории двора и придворной культуре, с публикациями бюллетеней и монографических сборников. Специального упоминания заслуживают весьма авторитетная комиссия, возглавляемая Вернером Паравичини, а также деятельность английского общества по изучению двора («The Society for Court Studies Conference», аналогичная итальянская комиссия «Europa delle Corti», а также проекты, реализуемые французскими учеными М. Эмаром, М. Т. Карон и мн. др. **13).

В отечественной медиевистике возможность консолидации усилий, направленных на изучение темы двора и придворной жизни, была подготовлена личным вкладом в ее разработку ряда ученых кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ, Института всеобщей истории РАН, историков Петербурга, составивших исследовательское ядро научного проекта **14. В 90-е годы в научных встречах, организованных группой «Власть и общество» («Харизма королевской власти: миф и реальность» (май 1993 года), «Придворная культура эпохи Возрождения и власть» (ноябрь 1994 года совместно с группой «Культура Возрождения»), «Средневековое европейское дворянство — от рыцаря к придворному и officier» (1996 год), тема двора присутствовала только в качестве сопутствующей. Наконец, в апреле 1998 года на конференции «Жизнь двора и его образ в литературе Средних веков и раннего Нового времени», она стала объектом специального рассмотрения. Доклады ее участников составили основную часть содержания настоящей монографии.

Возвращение к теме двора — как это случилось в западной медиевистике — или «открытие» ее отечественными историками в любом случае были оправданы и инициированы изменением эвристических принципов и в целом исторического дискурса современной науки. Именно они сделали возможным постепенное формирование нового образа двора как важного властного института, внутренний мир и деятельность которого фокусировали на себе все стороны жизни средневекового общества.

Феномен двора носил универсальный характер, возникая повсюду, где существовала Политическая власть. Можно допустить при этом необязательность непременно авторитарной единоличной власти. Авторитарные претензии могла, например, реализовать корпорация властных лиц в городе-государстве, хотя в этом случае само явление двора должно было отличаться особым своеобразием. Кроме того, доминирующей формой власти на уровне средневековой государственности или территориального принципата оставалась авторитарная власть, персонифицированная личностью суверена. Последний соединял в своих руках всю полноту законодательной, судебной и административной власти. Этот признак верховной власти составит одно из главных отличий средневековых политических образований от государства Нового времени, с характерным для него принципом разделения властей. Исключительность положения суверена объясняет предназначение двора на всем протяжении средневековой истории быть центром политической системы, выходящим за пределы только частного жилища и частной жизни монарха и его окружения — членов семьи, придворных, советников и слуг. Лишь постепенно, на исходе Средневековья в государствах Нового времени, где сохранилась монархия, он станет по преимуществу средоточием репрезентативных функций власти, хотя и этот результат окончательно не перечеркнет его политическую роль в обществе.

Универсальный по характеру феномен двора демонстрировал различие в формах, структуре и функциях, меняя свой облик в пространстве и времени, — в том и другом случае, однако, обнаруживая некую общую логику развития.

В современной науке определились несколько направлений исследовательского поиска, выразительно демонстрирующих комплексную природу двора.

I. Одно из направлений связано с изучением главного предназначения двора в качестве властного института. Публичная функция двора по реализации внутренней и внешней политики верховной власти, являясь наиболее очевидным проявлением этого качества, тем не менее не исчерпывает его. Современную науку в не меньшей степени привлекает исключительная роль двора в становлении и развитии самой средневековой государственности. Как органическая часть этого процесса двор прошел свой путь организационной истории, не только инициируя оформление государственной системы, но и сам испытывая на себе ее обратное влияние и в чем-то повторяя общие тенденции в эволюции средневековых политических институтов. Его исходным началом станет курия сеньории — banale, появление которой знаменовало оформление политической власти сеньора в качестве земельного собственника. В случае, если сеньором оказывался король, курия становилась важным средством государственного строительства, воплощая самую раннюю по времени в истории возникновения средневекового государства систему так называемого «дворцового правления».

Некоторые специалисты предпочитают выделить предварительную, так называемую «патримониальную» фазу конституирования семьи, ее очага и династии, формирующими вместе с клиентелой и вассалами некую общность вокруг главы этой семьи. Последний какое-то время озабочен прежде всего тем, чтобы консолидировать династию и утвердить ее преимущественную позицию среди других семейств, а не проблемой завоевания политической власти. Эта фаза, таким образом, оказывается дистанцированной от собственно «сеньориального» двора, который станет центром не только для членов семьи и частных лиц «de familia», но для подданных. Именно тогда двор станет местом, где творится суд и конституируются органы управления для обеспечения порядка — не столько хозяйственного, но общественного, гарантирующего права собственности, и личности в границах не только домена сеньора, но и созданного им более широкого территориального объединения.

Нельзя не обратить внимания на неуловимость границ перехода от частной власти к публичной, которая объясняется практически почти исходной связанностью этих разных по природе типов власти. В эволюции средневекового государства в целом и двора как его части это меняющееся соотношение частного и публичного начал (в интересах и действиях государя, а следовательно, и в природе центральной власти, — в структуре и составе исполнительного аппарата) станет мотором движения к государству Нового времени. Комбинация указанных начал с разной степенью их выраженности в каждой точке этого движения, с отношениями гармонии и противостояния между ними, таким образом, явится барометром степени продвинутости того или иного политического образования на пути к государству Нового времени.

Курия сеньора, дав жизнь судебному, исполнительному и финансовому аппарату, сама станет объектом процесса бюрократизации государственной системы, который откроет новую фазу развития двора как политического образования. В нем обновятся должности, их функции и иерархия, изменится характер служб и персонального состава, благодаря постепенному вытеснению вассальных личностных связей службой оплачиваемых чиновников. Хотя, в этом общем процессе бюрократизации государственного аппарата, именно двор, более чем какое-то другое учреждение, обнаружив склонность к консерватизму, сохраняет выраженный личностный оттенок во взаимоотношениях суверена и его должностных лиц.

Отделение от «дворцового управления» специальных ведомств и последовательное апроприирование ими финансовых, судебных, административных, военных функций оставляло Двору роль высшего политического центра государственной системы, верховного арбитра, посылавшего свои установки во все сферы политической жизни и требующего их безукоризненного и безусловного исполнения. Этот процесс в принципе не нарушал суверенитета монарха: авторитарная природа власти предполагала полноту его полномочий, а создаваемый им аппарат был призван совершенствовать его властные возможности. Однако укреплявшийся параллельно процессу бюрократизации корпоративизм ведомств не мог не вести к известной автономии последних, вследствие чего возникали осложнения во взаимоотношениях между исполнительным аппаратом и высшей властью, которая концентрировалась в Королевском или Государственном Совете, изменившими структуру двора. Ситуацию усугубляла характерная для Средневековья недостаточно четкая специализация ведомств, так как их оформление шло не по четко продуманному предварительному плану, невольно вызывая аналогию со средневековым градостроительством, в котором действовал принцип «иррегулярного планирования». В нем, несомненно, присутствовал первоначальный замысел, однако застройка городской пощади и главных зданий — собора или мэрии, обычно растянутая на века, вынуждала каждого нового архитектора, угадывая замысел предшественника, все-таки строить в соответствии со своим пониманием гармонии.

II. Двор как местопребывание государя или принца и политический центр, конституировал осязательную социальную реальность, объединяющую в своем составе часто весьма значительную группу лиц (от нескольких десятков до 1000 и более человек). Консолидированные вокруг монарха, они были связаны отношениями родства, службы — публичного и частного (служба «рта и тела» короля) характера, дружбы и солидарности, которые делали эту общность корпорацией, хотя она и не была конституирована формально. Широкое толкование понятия «власть» современной наукой (власть обычая, религии, цензуры, дисциплины ума и т. д.), а также переоценка роли личностного фактора в истории позволили современным исследователям специально выделить вопрос о политической активности двора как социальной общности, оказавшейся в исключительной ситуации непосредственной близости к монарху.

Специфику ее «участия во власти», а также влияния на власть составили неформальные или личностные отношения и связи. Они действовали как фактор на уровне публичного центра двора, институционно оформленного в виде канцелярии монарха и Королевского Совета, членов которого — советников и министров, общество воспринимало как олигархов. Более того, они выходили за эти пределы, охватывая широкую часть участников vitae curialis — представителей гвардии, влиятельных лиц частной службы короля, его любимцев и фаворитов. Этот живой компонент в деятельности властной структуры мог многое сделать в реализации государственной политики, определяя ее импульсы, воздействуя на практику принятия решений, на получение королем информации и, следовательно, на характер информации. Конечно, участники vitae curialis пытались направлять власть, чаще всего руководствуясь не соображениями высокой политики, но собственными интересами, используя назначения на должности, предоставления пенсий, бенефиций и привилегий. Однако даже в этом случае двор как живая общность, точка притяжения и контактов с внешним миром не укладывается в традиционное представление о его узкоэлитарной и эгоистической природе. Это представление до некоторой степени может быть откорректировано, если посмотреть на двор в контексте его связей с обществом, которые не ограничивались только привилегированной средой. Общность на имела четко обозначенных границ, периодически пополняясь и обновляя какую-то часть своего состава, поднимая к придворной жизни новых людей, преимущественно из привилегированной среды — в частности, из среды провинциального дворянства, но также лиц ротюрного происхождения, питавших небесполезную надежду улучшить свое положение благодаря службе при дворе. Если к этому добавить широкую практику протекций, предоставления должностей в государственном аппарате и армии, выплату пенсий, то влияние двора на общество и его связи с ним делают его весьма существенным фактором социальной жизни.

Во властной активности двора как социальной общности специального внимания заслуживает проблема внутренних взаимоотношений ее членов. Характерные для них интриги и соперничество в известной мере уравновешивались отношениями солидарности и взаимопомощи. Особый интерес в этой связи представляет проблема формирования в придворной среде кланов, меняющийся баланс сил во взаимоотношениях которых обеспечивал жизнестойкость этой своеобразной корпорации. Масштаб политического воздействия кланов выходил за пределы внутренней жизни двора, охватывая государственную систему в целом, что, несомненно, расширяло социальную базу их политики.

III. Объединяя в своем составе большое число чиновников (officiers), членов семьи, пенсионариев, клиентелы и слуг, двор создавал весьма ощутимую для общества и для него самого проблему экономического обеспечения: питание, заработная плата и пенсии, одежда, меблировка и устройство быта, драгоценности и украшения, содержание лошадей — вот самое общее перечисление условий содержания двора. Новые исследования показали, однако, что экономическое назначение двора отнюдь не ограничивалось пассивной ролью потребителя. Независимо от того, вел ли двор странствующий образ жизни или имел постоянную резиденцию, пребывал ли он в сельской местности или в городе — он организовывал и направлял коммерческие потоки с поставками зерна, вина, мяса, дичи, рыбы и других продуктов питания, лошадей, предметов роскоши, мехов, ковров и т. д. Вписываясь строительством дворцов в городское или сельское пространство, он преображал его реконструкцией городских кварталов, перепланировкой сельского пейзажа и т. д. Двор действовал как огромный хозяйственный механизм, в который были включены усилия множества ремесленников, строителей, торговцев, поставщиков, архитекторов, художников, актеров и т. д. Словом, было бы неверным отказывать двору в его влиянии на экономическую жизнь общества, и в этом качестве он являлся ее заметным фактором.

IV. Двор сыграл исключительную роль в обеспечении «нематериальных» форм верховной власти, иными словами, ее отражения или выражения в символических эквивалентах, художественных и идеологических образах. Двор монархов крупных государств стал грандиозным и ослепительным театром королевской власти, в котором разыгрывались спектакли ее репрезентации. Подобно процедурам коронации, помазания, исцеления, — церемониал и этикет двора как знаковые системы поведения за столом, отхода ко сну, аудиенций и приема послов, его праздники, турниры, игры и охота, форма и цвет ливрей придворных слуг, — все они конституировали и закрепляли важные для сознания подданных представления о величии короля и дистанции, которая отделяла его от простых смертных. Вместе с тем репрезентативная функция двора предлагала столь необходимый для подданных образ протектора, олицетворяющего высшую справедливость и защиту. Зрелищная и идеологическая практика двора не могла остаться в границах чисто прагматических задач по обеспечению исключительного положения королевской власти, естественно способствуя развитию политической культуры и культуры в целом. Призванные двором художники, литераторы и артисты превращали его в центр культуры и искусства, откуда распространялись и инициировались новые культурные течения, нормы поведения и мода. Жизнь двора породила огромную литературу апологетического и критического толка о нем самом, стимулируя развитие литературы и поэзии в целом.

Завершая общую характеристику двора, хотелось бы подчеркнуть некоторые особенности нового образа, который формируют современные научные подходы в его анализе.

В отмеченном нами своеобразии качеств двора как образования политического, социального, экономического и культурного характера определяющую роль играло его главное назначение как властного института. Именно оно делало двор частью государственного механизма, объединяло его членов в корпорацию, консолидированную вокруг верховной власти, диктовало специальные нормы жизни и поведения для всех участников vitae curialis и ее главного действующего лица — монарха.

Каждое из проявлений его природы, оставляя впечатление известной самодостаточности, вместе с тем обнаруживало Непременную и выраженную завязанность на общество — зависимость от него и общих процессов его развития и вместе с тем — обратное влияние двора и нацеленность на общество всей его деятельности и жизни. Эти особенности превращали Двор в своеобразный микрокосм средневекового мира, объясняя тем самым высокие эвристические возможности темы в целом и отдельных ее направлениях.

Коллектив авторов, усилия которых объединил общий для всех них объект исследования, в предлагаемом вниманию читателей издании представил статьи, разнообразие тем которых корреспондирует с обозначенными выше направлениями современного научного поиска в изучении европейского средневекового двора и придворной жизни. Вместе они рисуют широкую панораму эволюции этого института в региональном, временном и типологическом аспектах: речь идет о дворах монархов больших и малых государств, светских и духовных территориальных принцев; в конкретной жизни раннего, классического и позднего Средневековья; на примерах таких европейских стран, как Франция, Англия, Испания, Португалия, Венгрия, принципаты Германской империи и Апеннинского полуострова.

Подобный разброс материала, отражая вариативность явления, создает прекрасную возможность для его компаративного анализа, хотя решение задач обобщающего характера не являлось целью настоящего издания. Сегодня авторский коллектив находится еще в начале исследовательского пути. Привлекательность помещенного здесь материала заключена в присущем ему качестве «открытия» мало известного отечественному читателю явления и конкретного рассказа о нем.

Двор монарха

Tue, 20 May 2008 14:04:02 GMT

После вторичного посещения "Исторической книги" и "Петербургского книжного форума", а также прогулки по ссылкам стало ясно. что я ухватила вещь достаточно редкую. А потому стоит ее отсканировать и выложить. Вдруг кому пригодится.

Итак, содержание книги

Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда. / Под ред. Н.А. Хачатурян. Вып. 1. – М., СПб: Алетейя, 2001. – 352 с.

СОДЕРЖАНИЕ

Введение

Хачатурян И. А.

Запретный плод... или Новая жизнь монаршего двора в отечественной медиевистике

1. Двор как властный институт

Усков И. Ф.

Кочующие короли: государь и его двор в монастыре

Стукалова Т. Ю.

Французский королевский двор при Филиппе I и Людовике VI (1060-1137)

Варьяш О. И.

Двор в династических конфликтах пиренейского средневековья

Бойцов М. А.

Порядки и беспорядки при дворе графа Тирольского

Хачатурян Н. А.

Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ля Марша

Дмитриева О. В.

«Новая бюрократия» при дворе Елизаветы I Тюдор

Шишкин В. В.

Мужчины в доме французской королевы XVI — XVII вв.

Гусарова Т. П.

Когда Его Величество далеко

2. Политический театр власти: этикет, церемониал и символика двора

Игошина Т. Ю.

Атрибуты княжеской повседневности при дворе Верховного магистра Немецкого ордена в Пруссии по Мариенбургской книге главного казначея 1399- 1409 гг.

Брагина Л. М.

От этикета двора к правилам поведения средних слоев: «Книга о придворном» Бальдассара Кастильоне и «Галатео, или О нравах» Джованни Делла Каза

Краснов И. А.

Символика английской придворной культуры второй половины XV —XVII вв.

Медведев М. Ю.

Богемская тема в эмблематике бранденбургского ордена Лебедя

Польская С. А.

Королевские постцеремониальные пиры в регламенте церемоний французского королевского двора

3. Гости при дворе: «чужие» в качестве придворных. Взгляд со стороны

Воскобойников О. С.

Гости в культурной жизни двора Фридриха II Штауфена

Масиель-Санчес Л. К.

Придворная одиссея одного кастильского идальго в XV в.

Близнюк С. В.

Иностранцы при дворе кипрских королей XIV в.

4. Двор как центр культурной жизни

Шрайнер Я.

К проблеме культуры византийского двора

Челлини К. Г.

Стиль жизни ренессансного двора Якова IV в отражении придворной поэзии

Каплан А. Я.

Судьба Клемана Маро

Паменова Л. А.

Осень Версаля глазами современников

Далее начну выкладывать по порядку. на случай, если кому-нибудь это надо для цитирования, указываю страницы и обширные комментарии.

Хороший улов

Fri, 04 Apr 2008 16:29:30 GMT

Давненько я облизывалась на книги издательства "Алетейя". Но как бы ни хотелось обзавестись "Античной библиотекой", ставить ее уже катастрофически некуда. И "Византийскую" тоже. Однако, увидев в Доме книги "Раннестюартовскую аристократию", я сломалась. Все, берем. Однако цены в Доме книги грабительские, а в книжке добрые люди разместили адреса фирменных магазинов. Хе-хе...
В итоге что мы имеем?
С.Е. Федоров. "Раннестюартовская аристократия"
Д. Юм. "Англия под властью дома Стюартов" в 2 томах
Т.Л. Лабутина. "Воспитание и образование англичанки в XVII веке"
"Двор монарха в средневековой Европе: явление, модель, среда"/ под редакцией Н. А. Хачатурян.

И как я это богатство проглядела! "Двор монарха" аж 2001 г. издания...

Sun, 10 Feb 2008 11:06:28 GMT

В книге "Театр и театральность эпохи Возрождения" обнаружилась любопытная статья.

Т.П. Гусарова.
ШКОЛЬНЫЙ ТЕАТР У ИЕЗУИТОВ В ВЕНГЕРСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVII В.

В Венгрии по ряду причин до XVIII в. не существовало профессионального театра, хотя, конечно, традиции театральной культуры в народной городской и аристократической среде имелись. В XVI в. зарождается собственно драматургия, на становление которой большое влияние оказало европейское Возрождение, пробудившее интерес к античной драматургии и создавшее собственное театральное искусство. Первый венгерский комедиограф Балинт Балашши взял за основу своей «Прекрасной венгерской комедии» (1588) *1* произведение современного ему итальянского автора Кристофоро Кастеллетти, подражавшего, в свою очередь, античной буколической поэзии. Балашши, родоначальник поэзии на национальном языке, ставил перед венгерской драматургией главную цель: развивать родной язык. Вместе с тем он полагал, что драматургия должна не только учить, но и развлекать публику, доставлять ей эстетическое наслаждение. Однако венгерское общество в ту эпоху еще не созрело до понимания таких задач, и первая венгерская комедия была благополучно забыта вплоть до нашего времени.

Причины медленного развития венгерского театра следует искать прежде всего в слабости венгерского средневекового города, а в XVI-XVII вв. к этому добавились новые препятствия: постоянные войны, отсутствие на территории Венгрии королевского двора, который мог бы играть роль центра, генерирующего и аккумулирующего различные культурные веяния и процессы, в том числе ведущие к формированию национального профессионального театра. Важнейшим фактором культурного развития в эту стала Реформация. Протестантские конфессии, на долгое время потеснившие в Венгрии католицизм, в целом оказывали сдерживающее воздействие на развитие театрального искусства. В первую очередь это касается кальвинизма с его нетерпимым отношением к светским развлечениям, в разряд которых включался и театр. Лютеранская церковь занимала более сдержанную позицию в этом вопросе и, хотя напрямую не поощряла лицедейство, всё же продолжала театральную традицию городских школ, восходящую к XV в.

Тем не менее образы, сюжеты, идеи и сценические приемы драматургии Возрождения (а через нее и античности) пусть медленно, но все же проникали в венгерскую культуру XVI в. *2*, особенно XVII в. Хотя и в опосредованном, сильно искаженном виде, они стали достоянием культуры барокко.

В конце XVI-XVII в. в Венгрии существовал любительский театр, поддерживаемый аристократией. При этом представители знати выступали скорее «потребителями» «театральной продукции», чем ее творцами, так как в своих замках они, по крайней мере на протяжении XVII в., не ставили спектаклей, а приглашали исполнителей с готовыми постановками. Главенствующая же роль в жизни любительского театра в Венгерском королевстве в конце XVI-XVII в. выпала школам, руководимым духовенством. В эпоху Реформации и Контрреформации церковь придавала огромное значение театру, в первую очередь как средству религиозного воспитания молодежи и образования. В этой сфере особенно много сделали иезуиты. Иезуиты появились в Венгрии в 1561 г. по приглашению эстергомского архиепископа Миклоша Олаха - прелата, известного не только своей борьбой за восстановление позиций католической церкви, но и своими гуманистическими взглядами. С этого времени и до конца XVII в. в Венгерском королевстве и Трансильванском княжестве появилось несколько десятков иезуитских гимназий (коллегий, школ), причем большая часть их возникла до середины XVII в. В конце XVI-XVII в. число протестантских школ (лютеран, кальвинистов и унитариев) в Венгрии значительно превосходило католические, но в XVII в. ситуация стала меняться в ходе наступления Контрреформации. Иезуитские школы разворачивали свою деятельность в соперничестве с протестантскими, в первую очередь с лютеранскими, в том числе и в театральной сфере.

Чтобы показать деятельность школьных театров в иезуитских школах в Венгерском королевстве первой половины XVII в., я обратилась к источникам по истории школьных театров в Венгрии в XVI-XVIII вв. (1561-1773), изданным Гезой Штаудом (1983). Из хроник (Historia Domus) австрийской провинции ордена иезуитов, в которую входила Венгрия, венгерский исследователь выбрал те материалы, которые освещают тему школьного театра *3*. Кроме того, я использовала воспоминания о детстве, написанные представителем известной венгерской фамилии Эстерхази - Палом Эстерхази, воспитанником иезуитов *4*. Пал Эстерхази - одна из самых ярких фигур в истории Венгрии XVII в. Он родился в семье надора (палатина) Миклоша Эстерхази и закончил свою жизнь, занимая, как и отец, должность надора – высшую в государстве. Пал Эстерхази оставил заметный след не только в политической истории Венгрии, но и в ее культуре. Он занимался литературой, преуспев в поэзии и прозе, увлекался музыкой: был не только слушателем, но также композитором и исполнителем, владел игрой на нескольких музыкальных инструментах. Сохранились рисунки, которыми Эстерхази иллюстрировал собственные произведения. В своих замках, построенных австрийскими архитекторами того времени, Пал Эстерхази собрал богатую коллекцию произведений искусства и книг. На формирование его мировоззрения, политических и религиозных взглядов, художественных вкусов решающее влияние оказали иезуиты. Первый человек государства был горячим поклонником театра, любовью к которому он проникся в годы учебы (1646-1653) в иезуитской гимназии Надьсомбата.

Иезуитские гимназии в Надьсомбате, Дьёре и Шопроне пользовались наибольшей известностью в Венгерском королевстве в первой половине XVII в *5*. Надьсомбатская гимназия была основана в 1556 г. Миклошем Олахом, но вскоре (1567) была закрыта и возобновила работу только в 1614 г. Эстергомский архиепископ Петер Пазмань *6*, возглавивший Контрреформацию в Венгрии, в деятельности по восстановлению и укреплению католицизма преуспел больше своего выдающегося предшественника, причем не в последнюю очередь благодаря тому, что метод убеждения предпочитал силовым методам. Воспитание молодежи, школьное образование занимало в его религиозной программе важнейшее место. В 1624 г. он создал при надьсомбатской гимназии иезуитский коллегиум, который по его же инициативе вырос в первый на территории королевства университет, тоже иезуитский (1635). Гимназия в Надьсомбате располагала солидной учебной базой, хорошей библиотекой и славилась своим театром.

Отцы-иезуиты следовали заветам основателя ордена, который признавал пользу драмы и театра для того, чтобы с помощью их средств напоминать молодежи о страстях Господних и помогать усваивать Библию. Поэтому правилами ордена предусматривалось в иезуитских школах устраивать «театр». Так, «театральная» тема затрагивалась в школьном регламенте австрийской провинции ордена от 1591 г. В нем, в частности, предписывалось: «Ежегодно публично устраивать распределение премий, а также не допускать того, чтобы в течение более продолжительного, чем должно, времени не представлялись бы драмы». Ибо, как говорилось в тексте, «поэзия без сцены «застаивается»».

Обращение к театральному искусству не в последнюю очередь преследовало такие педагогические цели, как научить учащегося хорошим манерам, умению непринужденно держаться, выступая перед публикой. Подборкой соответствующего сценического репертуара решались также и задачи нравственного воспитания молодежи; так, постановкой пьес на историко-героические темы воспитывались патриотизм и одновременно верность правящему дому Габсбургов. Перед школьным театром ставились и другие, не менее важные задачи. Он должен был привлечь к школе интерес родителей и близких учащихся, а также влиятельных персон, которые, радуясь успеха своих чад, проникались бы чувством благодарности и к самому учреждению и к ордену, поддерживали бы их материально и политически. Политическая поддержка для иезуитов в Венгрии со стороны могущественных светских церковных покровителей была очень важна, так как утверждение ордена в стране, где не только протестанты, составлявшие большинство, но и значительная часть католиков враждебно относились к иезуитам, происходило с большими трудностями. Наконец, самое главное: школьный театр был предназначен для того, чтобы содействовать триумфу католической веры.

В «Historia Domus» сохранились сведения о театральной жизни надьсомбатской гимназии начиная с 1617 г. За 34 года (с 1617 по 1651) в этой гимназии были поставлены 55 спектаклей, названия большинства которых нам известны. Преобладала религиозная тематика, хотя встречаются пьесы историко-героического содержания. В выборе репертуара главную роль играли не художественные, эстетические критерии, а воспитательные (нравственно-религиозные) и политические. Круг тем был ограничен. Сюжетам из современной жизни не находилось места на сцене. Пьесы с любовной фабулой не могли идти в школьном театре. Постановки подвергались цензуре. В инструкции 1591 г. специально оговаривалось, что они должны быть «приличного содержания».

Среди 27 постановок на религиозные темы часть была связана с библейскими сюжетами: об Иоанне Крестителе (1638), о строительстве храма Давидом и Соломоном (1637), о пророке Илии (1617), об Иосафате и Варлааме (1631), о Моисее (1649), о страстях Христовых (1648) и др. Еще больше пьес посвящалось христианским святым мученикам: св. Екатерине (1646), божественной Сусанне («Diva Susanna», 1627), св. Алексию (1625), св. Николаю (1631), св. Варваре (1634), св. Агате (1635), епископу и мученику св. Герарду (1623)и др.

Особое место в репертуаре занимали святые - покровители королей («Жизнь св. Адальберта, покровителя королевства», 1641), а также сами святые короли, причем венгерские (св. Имре, 1617; св. Ласло, 1618). Адальберт, епископ-миссионер чешского происхождения, был выделен среди других святых по той причине, что с ним легенда связывала обращение в христианство в конце X в. венгерского князя Гезы и его сына Вайка, будущего короля св. Иштвана, во время недолгого пребывания миссионера при дворе Арпадов в Венгрии. Примечателен интерес составителей репертуара к личности св. Имре, умершего в юном возрасте сына первого венгерского короля св. Иштвана. Жития приписывали Имре исключительную религиозность, христианское смирение и - главное - непорочность и чистоту (virginitas) *7*. Жизнь юного герцога должна была служить наилучшим примером для подрастающей в стенах иезуитской гимназии молодежи. Воспитательный характер образа короля св. Ласло лежал в другой плоскости. Этот король, живший в конце XI в., приобрел необычайную популярность в Венгрии в XVI-XVTI вв. как король-рыцарь и воин, не только отстоявший независимость Венгрии перед лицом могущественных внутренних и внешних врагов с Запада, но и защищавший свое королевство от язычников (половцев), повышенный интерес к этому, естественно наполовину придуманному, образу более чем объясним в Венгрии, которая в ту эпоху вела ожесточенную борьбу за существование с турками.

Наконец, особого внимания удостаивались основатели ордена иезуитов - сам Игнасий Лойола (пьеса из жизни которого приурочивалась ко дню его рождения 31 июля) и его ближайший сподвижник св. Франциск Ксавьер (постановки соответственно 1640 и 1651 гг.). Св. Франциск помимо прочего считался святым патроном философского факультета надьсомбатского университета; день его ангела, 3 декабря, торжественно праздновался в университете и гимназии. Пал Эстерхази, вспомнивший об этом спектакле, отметил, что изображение св. Франциска нес он сам.

Среди светских тем преобладали исторические и историко-героические. Находилось место сюжетам из античной и средневековой истории, в том числе венгерской. Так, одна из пьес, названных в «Historia Domus», была посвящена выдающемуся персонажу венгерской истории - королю Матяшу Корвину. С именем этого легендарного, хотя и неканонизированного, правителя связывался наиболее счастливый и значительный период венгерской истории, когда королевство достигло своего наивысшего могущества и расцвета. Обращаясь к образу великого короля, современники не только испытывали ностальгию по «старым добрым временам», но и ставили его в пример политикам и королям своей эпохи, к которой примеряли принципы и методы правления Матяша. *8* Пусть и далекие от современности, сюжеты исторических пьес должны были ориентировать зрителя на события сегодняшнего дня; реально существовавшие и придуманные короли далекого прошлого с их достоинствами и добродетелями должны были олицетворять правящих монархов. Эти аналогии понимали даже дети. Об одной такой пьесе упоминал Пал Эстерхази: «Отцы-иезуиты поставили чудесную комедию о короле Йоасе, которого преследовала мачеха Аталия. Короля играл я. У меня было больше 450 стихов. В пьесе Аталию казнят, а Йоаса коронуют. Под ним подразумевался Фердинанд IV». Художественные достоинства большинства этих произведений оставляли желать лучшего, но детям и зрителям они нравились. Уже взрослый Пал Эстерхази, возвращаясь к событиям своего детства, с удовольствием вспоминает школьные театральные постановки, их наивные сюжеты, персонажей и - главное - свою причастность к этому действу. Зрители горячо принимали юных артистов: «Cum sucessu et laude», «Magno cum accursu», «Cum plausu», «Laudem et plausum retulit actio publica» - встречаются пометки в «Historia Domus». Среди публики присутствовали и католики, и протестанты. На их реакцию устроители обращали особое внимание: «Cum applausu haereticorum», - отмечалось в таких случаях.

Жанры театрализованных представлений в школах не ограничивались драмой. Сообразно духу времени большой популярностью пользовались символические картины. В 1618 г. по случаю венгерской коронации Фердинанда II Габсбурга учащиеся класса риторики и поэзии надьсомбатской школы выступили в столице королевства Пресбурге (Пожони) *9* в королевской крепости с картинами, изображавшими королевские символы («Apparatus, regius symbolis explicates»); в 1626 г. юные артисты ездили в Вену, чтобы поздравить с каким-либо событием будущего Фердинанда III, представив при дворе спектакль с эмблемами. В 1631 г. дети подобным образом приветствовали в стенах гимназии какого-то не названного по имени гостя в связи с днем его рождения. В том же году они представляли «разные символы» на венгерском, словацком и немецком языках, что могло быть адресовано широкой аудитории на каком-нибудь публичном празднике. К эмблематическим картинам по жанру примыкали триумфы и театрализованные процессии, также пользовавшиеся вниманием школьных режиссеров. В 1648 г. в честь почетной гостьи гимназии Юдит Бетлен учащиеся представили «Триумф девы Марии». Театрализованные шествия с представлением эмблем и аллегорических картин особенно часто упоминаются в связи с религиозными праздниками: днем Тела Господня (1636, 1642), Пасхой (1641), Великой Пятницей (1649). Пал Эстерхази участвовал в таких процессиях. «В Великую Пятницу на предпасхальной неделе была устроена процессия, в которой я изображал гения любви к Господу нашему. По ходу представления я должен был произнести какое-то количество стихов. Меня за руки привязали к зеленому дереву перед святым гробом».

Пожалуй, наиболее распространенным театральным жанром в школе была декламация, ближе всего стоявшая к учебному процессу. Собственно говоря, даже исполнение драматических произведений на школьной сцене не всегда принимало форму игровых костюмированных представлений, а ограничивалось декламацией. Не всегда возможно провести разграничительную линию между этими жанрами. Эти так называемые девоции и близкие к ним секвенции восходят к проповедям или речам поучительного характера, которые уже в XIV-XV вв. в качестве иллюстрации сопровождались игровыми сценками, пантомимой. В 1648 г. воспитанники надьсомбатской гимназии по случаю дня рождения надора Яноша Драшковича выступили с декламаций стихов («Declamatiuncula, Poesis»). Пал Эстерхази, обучаясь в классе риторики, должен был декламировать одну из речей Цицерона и за хорошее исполнение был награжден книгой. Декламация могла принимать форму драматического монолога и диалога; последний мог заменять диспут. В 1629 г. в надьсомбатской гимназии на Великую Пятницу ученики представляли некий «Dialogismus».

По ходу спектакля, в котором представлялась какая-нибудь «драма», могли вставляться интермедии. Венгерские теоретики драматургии того времени отводили комической интермедии большую роль в представлении. Работавший в конце XVII в. в Надьсомбате Моисей Лукач, опубликовавший брошюрку о том, как надо писать и ставить трагедии и комедии, полагал, что интермедия нужна для того, чтобы ослабить драматический накал происходящего на подиуме. Более того, она должна контрастировать с серьезным содержанием пьесы, «бить по пафосу действия» и таким образом усиливать его. Сюжет таких интермедий не зависел от пьесы. Это могла быть буффонада, пришедшая на школьную сцену из средневекового народного театра. Пал Эстерхази вспоминал, что в пьесе, посвященной Юдифи, где ему досталась большая роль, был персонаж школяр, по имени Залахер. У него была безобразная внешность, и в полном соответствии с нею - речь, что чрезвычайно веселило публику («люди очень сильно смеялись»). Правда, в нарушение канона интермедии в школьных постановках могли включать символические картины, аллегорию, сцены из античной мифологии, пасторали в исполнении актеров-учащихся, одетых в соответствующие костюмы.

Неотъемлемым компонентом драматических постановок был хор. Однако даже в трагедиях ему отводилась иная роль, чем в древнегреческом театре: хор не предназначался для того, чтобы выражать мнение автора. Он представлял собой музыкальную вставку лирического характера, по мнению того же Лукача служащую в отличие от интерлюдии для того, чтобы «поднять прозу действия до высот поэзии».

И Лукач, и другие авторы трактатов о театре и драме, жившие на территории Венгерского королевства в XVII в., считали, что спектакль должен обязательно сопровождаться музыкой, пением и танцем. Эта задача также возлагалась на интермедии. Хотя в XVII в. в иезуитских школах дети специально еще не обучались танцам, педагоги поощряли их. В надьсомбатской иезуитской школе, которую поддерживал Петер Пазмань, на праздники с театральными представлениями приглашались музыканты и танцмейстеры. Еще до школы дети приобщались к танцам дома. Хотя в Венгрии были известны западноевропейские придворные танцы той эпохи, большей любовью даже в аристократической среде пользовались свои, венгерские танцы, в том числе народные, особенно воинские. Среди последних широкой известностью пользовался хайдуцкий танец с саблями. *10* Например, Пал Эстерхази уже в детстве овладел сложным искусством этого танца. В 1647 г. в 13-летнем возрасте он исполнил перед императорской четой танец с саблями и танец с факелами: «Играя в чудесной комедии короля Йоаса, я должен был исполнить с двумя обнаженными саблями хайдуцкий танец, что я умел мастерски делать. Танец очень понравился императору и императрице.

Драмы, ставившиеся в школах, как правило, были анонимны. Нередко не было известно не только имя сочинителя - не имелось даже текста постановки. Многие спектакли ставились «наживую» - без письменного текста - и в лучшем случае сопровождались указаниями режиссера. В первую очередь это относится ко всякого рода шествиям, «живым» картинам, эмблемам. Среди дошедших до нас имен встречаются школьные учителя, которые использовали иностранные произведения или сочиняли сами. Об одном из таких авторов вспоминал Пал Эстерхази. В 1648 г. ему довелось играть на сцене в пьесе о Юдифи, написанной учителем надьсомбатской гимназии отцом Иштваном Керестеши, который впоследствии, как вспоминал его бывший ученик, возглавил это учебное заведение. Керестеши, в 30-е годы начинавший работать у Пазманя, отличался среди коллег-учителей ораторским дарованием, а помимо драм сочинял еще и стихи. В 1629 г. в Великую Пятницу и праздник Тела Господня ученики представляли венгерскую драму отца-иезуита Ференца Липпаи. Среди авторов все же преобладали иностранцы и соответственно невенгерские сюжеты. Красноречивые данные приводит в этой связи исследователь венгерского театра Йожеф Байер: из сохранившихся 180 текстов пьес ХУП-ХУШ вв. только 10 были венгерскими. Это не значит, что венгры не занимались драматургией. Специфика школьного театра, в первую очередь в иезуитских школах, приводила к тому, что венгерские пьесы не находили сценического воплощения.

Одна из причин такой ситуации заключалась в том, что в театральных постановках иезуитских учебных заведений королевства чаще всего использовался латинский язык, поскольку одна из главных задач, ставившихся перед школьным театром, заключалась в том, чтобы учащиеся лучше его усваивали. В правилах 1591 г. предписывалось ставить пьесы на латыни. «Домашние» постановки, осуществлявшиеся в сугубо учебных целях в течение учебного года, в том числе при переходе из младших классов в старшие, требовали обращения к языку древних римлян. Это относилось к декламации в классах риторики и синтаксиса, а также к тем случаям, когда учащиеся «гастролировали» со своими спектаклями, давая представления, например, при императорском дворе в Вене. Однако театральная практика даже иезуитских школ выходила за рамки этих инструкций. Язык представления зависел от того, где и для кого оно давалось. Когда представления устраивались для широкой публики, исполнители говорили на национальном языке - и не только на венгерском, но также на словацком и немецком. Такие случаи специально оговаривались *11*. Они упоминаются значительно реже, чем постановки на латинском языке. Подобная практика упражнений в латыни приносила свои плоды. Пал Эстерхази свободно владел этим языком - как устным, например, выступая перед королем на государственных собраниях, так и письменным. Его переписка с официальными лицами центральной королевской администрации, с двором велась на латыни. На ней же написал трактат о Миклоше Зрини Эстерхази, адресуя его, по всей видимости, не только венгерскому читателю.

В первой половине XVII в. спектакли в надьсомбатской гимназии ставились один-три раза в год. Учебные («рабочие») постановки, как правило, совпадали с экзаменами зимнего и весеннего семестров. Театральные зрелища устраивались и во время крупных церковных праздников: в Великий пост, Великую Пятницу, на Пасху, в день Тела Господня, на Рождество, в дни святых патронов и т.д. В 1657 г. был устроен спектакль по случаю освящения нового храма в Надьсомбате. Находилось достаточно поводов для спектаклей и помимо церковных праздников: поздравления членов правящей Династии с разными официальными и семейными событиями, сопровождавшиеся выездами в австрийскую и венгерскую столицы; приглашение в замки к венгерским аристократам; прием именитых гостей в стенах учебного заведения и т.п. Так, питомцев иезуитов посещали надор *12*, эстергомский архиепископ и др. Иногда пьеса или действо разыгрывались специально по случаю приезда высокого покровителя. В 1629 г. в Великий пост сыграли Пьесу «Cosmodulos» в честь надора Миклоша Эстерхази. В 1627 г. на Преображение Надьсомбатскую гимназию посетила графиня Жужанна Эрдеди и в ее честь учащиеся показали «Божественную Сусанну». Спектакли в середине года игрались перед узким кругом «своих»: учителей, соучеников. В конце года по праздникам в школу съезжались многочисленные гости, в том числе родители, патроны, представители светских и церковных властей, многочисленные дворяне. В 1636 г. на открытие учебного года в надьсомбатской гимназии ставили пьесу «Теофил» силами учащихся класса риторики «в присутствии надора и при стечении многочисленного дворянства». В то же время театрализованные представления были рассчитаны и на «более демократического» зрителя - горожан и даже жителей окрестных деревень, которые приезжали в город по большим праздникам.

От того, для чего и для кого ставился спектакль, зависели и его содержание, и оформление. Подготовка постановки считалась делом очень ответственным, частью учебного процесса и требовала большого напряжения как от учителей, так и от учеников. В инструкции 1591 г. говорилось: «Только не следует взваливать исключительно на плечи учителей риторики обучение исполнителей ролей, приобретение костюмов и декораций, установку сцены и прочую тяжелую и разнообразную работу, связанную со сценой. Следует поступать так, чтобы под его [учителя] руководством другие также разделяли бы тяжесть его трудов».

В элитарной надьсомбатской гимназии нередко ставились очень зрелищные, пышные спектакли. Известны случаи, когда декорации и костюмы доставляли из Вены и даже Венеции. Во время крестного хода учащиеся одевались ангелами, Марией Магдалиной, Христом, Марией, Вероникой и т.п. Пал Эстерхази вспоминал об исполнении роли Юдифи: «Меня одевала госпожа супруга Михая Турзо. Она надела на меня красивые золотые украшения». Сохранился портрет юного Эстерхази в роли Юдифи. Госпожа Турзо одевала своего питомца и для другого спектакля, в котором он играл роль св. Екатерины. «Госпожа Турзо одела меня очень красиво». Сценой для действа могли служить актовый зал и двор школы, городская площадь, замок и даже открытая местность (in campo datus). Декламации могли устраиваться в церкви. Инструкция для иезуитских гимназий австрийской провинции 1591 г. предписывала учителям риторики ежемесячно устраивать чтение стихов в храме.

Все роли в спектаклях играли учащиеся. Женщины не допускались на сцену. В инструкциях специально оговаривалось: «На сцену не должны выходить женщины, нельзя использовать женские костюмы, но если они все-таки необходимы, то только приличные и серьезные». Отбор исполнителей производился со всей строгостью и являлся своего рода наградой, за которую надо бороться, поскольку к исполнению ролей допускали лучших. Некоторые мальчики целый год старались хорошо учиться, чтобы быть избранными на роль. Иезуиты понимали, что молодежь тянется к театру, ее привлекает возможность покрасоваться перед публикой, особенно если доставалась роль в пышном и красочном спектакле, в котором на сцене выступают короли и полководцы. За удачно исполненную роль юных артист награждали. Пал Эстерхази за роль Юдифи получил три премии, за роль Екатерины - две. Помимо Пала были и другие способные исполнители. Один из его соучеников так талантливо изображал старуху в одной из пьес, что зрители много смеялись. Постановки требовали от исполнителей большого напряжения сил хотя бы потому, что они должны были запомнить огромное количество стихов. Эстерхази вспоминал, что приходилось выучивать наизусть по 500 и более стихов. Но увлечению театром это обстоятельство не мешало. Участие в театральных постановках служило детям разрядкой в строго регламентированной жизни иезуитской школы, в череде однообразных повседневных занятий, молитв, постов, богослужений, в которых участвовали питомцы иезуитов.

Итак, иезуитские школы играли заметную роль в развитии венгерского театра в эпоху, когда в стране еще не сложились условия для появления профессиональной сцены. Детские театральные постановки популяризировали театр, способствовали усвоению достижений западного сценического искусства и техники и уже этим включали венгерский театр в процесс общеевропейского развития. Театр иезуитских школ состоял на службе у Контрреформации и правящей династии и в первую очередь служил средством их пропаганды, воспитывая истинных католиков и преданных династии подданных.

ПРИМЕЧАНИЯ:

*1* Полное название комедии - «Прекрасная венгерская комедия о любви Тирсиса и Ангелики, Сильвана и Галатеи

*2* Так, в 70-е годы XVI в. в венгерском переводе (вернее, в вольном пересказе) Петера Борнемиссы появилась «Электра» Софокла.

*3* Работу Г. Штауда облегчило то обстоятельство, что в хрониках Ордена имеется специальный раздел, посвященный его учебным заведениям. Оттуда Штауд извлек списки учащихся, сведения о театральных постановках и прочих видах деятельности, которые можно причислить к театральной или близких к ней (в том числе публичные декламации), в разных школах на территории Венгрии и Трансильвании.

*4* Палу Эстерхази приписывается авторство религиозных песнопений, собранных в сб. «Harmonia caelestis» (см.: Pal Eszterhazy. Harmonia caelestis (1711) / Ed. and introduced A. Sas. (Musicalia Danubiana. 10). Bp., 1989).

*5* Надьсомбат - совр. Трнава в Словакии. В статье я использую исторические названия городов Венгерского королевства и Трансильванского княжества.

*6* Петер Пазмань занимал должность верховного канцлера королевства и пользовался огромным влиянием в стране.

*7* Это не вполне соответствовало действительности, так как известно, что герцог Имре был женат на византийской принцессе (Kristo Gy. Az Arpad-hazi uralkodok. Bp., 1988. 46. old.).

*8* Так, выдающийся политический деятель королевства Миклош Зрини в середине XVII в. строил свою политическую программу восстановления независимости и величия Венгерского королевства, исходя из действительных и приписывавшихся Матяшу принципов правления. Эти идеи нашли отражение в политическом трактате М. Зрини «О короле Матяше».

*9* Совр. Братислава.

*10* Хайдуцкий танец - мужской одиночный или групповой - включал много сложных, почти акробатических фигур, высоких прыжков, ритмичной, напряженной дроби ногами и, кроме того, требовал искусного владения саблей от танцора, который вращал ею, имитируя боевые приемы. Танец сопровождался выкриками. В этом танце отразились специфические приемы боя, принятого у венгерских хайдуков: увлечь неприятеля в засаду и внезапно напасть на него. Сохранилось описание эпизода боя при осаде Эстергома в 1595 г., сделанное очевидцем-немцем. В бреши, проделанной в крепостной стене снарядами, он увидел, как трое хайдуков сражались на саблях с турками. Можно было подумать, писал зачарованный свидетель, что они танцуют хайдуцкий танец и находятся не в центре артиллерийского обстрела, а на свадебном пиру (Felfoldi L. Op. cit.).

*11* На венгерском языке это диалоги в день Великой Пятницы (1629); сценки во время крестного хода в праздник Тела Господня (1642); на словацком, немецком венгерском – «разные символические картины», представленные в 1631 г.

*12* В 1636 г. надьсомбатскую гимназию посетил надор Миклош Эстерхази (Staud G. 91. old.), в 1648 г. - надор Янош Драшкович (Ibid. 99. old.) и эстергомский архиепископ Дьердь Липпаи (Eszterhazy Pal visszaemlekezese... 312. old.), в 1638 г. - эстергомский архиепископ Имре Лоши (Ibid. 91. old.).

День Рождения

Fri, 30 Nov 2007 16:46:09 GMT

Накануне дня рождения я попробовала помечтать, как бы он мог выглядеть в идеале.
Вариант первый - с прогулками по Праге, Парижу или, в конце концов, Риге - был отвергнут с самого начала. На дворе 27 ноября, конец семестра а отпуск не светит до августа. А поскольку в мечте было как раз тепло, солнечно и сине (а не темно и промозгло, как в реале), то мечта была объявлена не соответствующей сезону и отброшена.
Вариант второй - провести этот день в одинокой мечтательной прогулке по Эрмитажу. Насладиться тем, что любишь больше всего так, чтобы в душе был не только мир и покой, но еще и напоенность Красотой. Надолго (ну, недели на три, а потом туда снова потянет с новой силой). А потом догулять до дома пешком, полюбовавшись на темную Неву под Дворцовым мостом, на акварельные дома на синем небе... Ну и, если не припозднишься, покопаться в книжных магазинах университета.
Вариант третий - все то же, но в обществе того, с кем одинаково мыслишь и воспринимаешь. А вечером собрать всю дружескую компанию в "Портосе" и провести вечер так, как там обычно проходят дружеские посиделки.
Варианты эти были грубо разбиты о реальность еще недомечтанными. Надо отрабатывать за шефа дополнительную пару, то есть встать в шесть и приехать в университет к половине девятого. Притащить при этом в переполненном метро уйму продуктов, после двух пар устроить кафедральный праздник, покрасоваться на нем, принять некоторое количество комплиментов и подарков, а потом вернуться домой к семейному столу, где поздравления перемежаются совершенно банальными и обыденными разговорами.
Для дружеской вечеринки надо иметь силы, которых после забитого работой лета осталось катастрофически мало, а потому все это мечты, мечты, мечты... Ничего из этих "надо" неотменимо, а потому и мечтать нечего.
Все, что надо, было сделано. С приятнейшей улыбкой, долженствовавшей продемонстрировать удовольствие именника. Потому что была чудесная милая сказка в подарок, были поздравления тех, с кем не удалось увидеться. Были неожиданные цветы и поздравления от студентов, ради которых пришлось вставать ни свет ни заря.
Праздник поселился на мобильнике и в сети. И стоит заглянуть туда, он оживает. И лилии еще пахнут.
Спасибо!

Продолжаем кошачье шоу

Tue, 27 Nov 2007 11:47:52 GMT